Шрифт:
— Есть, — сказал я.
В город вошли тремя группами: я с Фомичевым, потом Пузицкий, Савинков и Любовь Ефимовна, а замыкали процессию Деренталь и Андрей Павлович.
Мы пришли в гостиницу на Советской улице. Я постучался в дверь.
— Это будет ваш номер.
Фомичев молча кивнул.
В это время двухстворчатая дверь распахнулась, и мы оказались перед пустой комнатой. Фомичев растерялся. Инстинкт самосохранения заставил его сделать шаг назад. Я подтолкнул его в комнату. И не успел Фомичев опомниться, как вышедшие из-за двери чекисты надели ему наручники.
Его тут же через черный ход вывели на улицу и отправили на вокзал — там стоял специальный вагон для приема «гостей».
Секретарь Артузова вручил мне билеты на поезд, и я отправился за Савинковым и его компанией.
Как сейчас, помню, — продолжает Ян Петрович, — вошел в комнату [35] за столом сидят Савинков, Любовь Ефимовна, Андрей Павлович, Пузицкий, Александр Деренталь совсем раскис: лежит на диване, кашляет, чихает.
На столе стоит пузатый самовар. Он приятно шумит, от него поднимается пар.
35
Это была квартира полномочного представителя ОГПУ по Западному военному округу Опанского.
«Гости» пьют чай.
— Билеты привез, — сказал я. И вдруг за мной в комнату вбежали красноармейцы, плотной стеной встали у окна, у выхода на балкон, вдоль стен. «Гости» удивленно уставились на красноармейцев. Даже Деренталь поднялся с дивана. Спокойнее всех был Савинков, он не пошевелился. Вперед вышел чекист Пилляр.
— Вы арестованы».
Не ожидавший такого оборота дела Савинков не оказал сопротивления. При аресте он лишь промолвил:
— Ничего не скажешь, сделано чисто и ловко.
У него изъяли оружие (на границе сдал не все, оставил на всякий случай пистолет), паспорт на имя Степанова Виктора Ивановича и под усиленной охраной отправили в Москву.
Во время одного из набегов банд Булак-Балаховича из окрестностей Минска Савинков писал эмигрантке-декадентке Зинаиде Гиппиус: «Я уверен, что мы дойдем до Москвы». Тогда Гиппиус на это письмо в кругу друзей отозвалась будто бы такими словами: «Это Савинков-то с разбойником Балаховичем дойдет до Москвы?! Может, и дойдет… Или доведут их».
И вот теперь слова Зинаиды Гиппиус исполнились.
В Москве Савинкова привезли в здание ОГПУ.
Выйдя из тюремного автомобиля, Савинков, обращаясь к чекистам, проговорил своим глухим голосом:
— Уважаю силу и ум ГПУ.
Игра ОГПУ с Савинковым, продолжавшаяся на протяжении двух лет, закончилась поражением Савинкова и победой чекистов.
В одном из кабинетов в доме на Лубянской площади произошла новая встреча Менжинского и Савинкова — двадцать лет спустя после их вологодской встречи. За спиной одного из них был революционный путь, проделанный вместе с партией коммунистов, вместе с народом, путь светлой самоотверженной борьбы за идеалы коммунизма. За спиной другого был «путь» «революционера»-одиночки, никогда не верившего в народ, презиравшего движение масс и верившего только в террор. Это неверие привело его в лагерь контрреволюции, сделало злейшим врагом народа. В борьбе с народом Савинков потерпел поражение и теперь должен был нести ответственность за все злодеяния, сделанные им вместе с белогвардейцами-монархистами, белогвардейцами, кадетами, эсерами, иностранными реакционерами. Савинков, погромщик и убийца, припертый к стене неопровержимыми уликами, пытался еще бравировать, изображать из себя «благородного рыцаря».
— Я не преступник, я — военнопленный, — говорил Савинков Дзержинскому и Менжинскому. — Я вед войну, и я побежден. Я имею мужество это оказать, я имею мужество сказать, что моя упорная, длительная, не на живот, а на смерть, всеми доступными мне средствами борьба с вами, с большевиками, не дала результатов. Раз это так, значит русский народ был не с нами, а с РКП. Моя борьба с коммунистами научила меня многому. Если за коммунистами идут русские рабочие и крестьяне, то я, русский революционер, должен подчиниться их воле. Судите меня как хотите.
— Никакой вы не русский революционер. Вы в глазах русского народа отъявленный бандит. Вы, Савинков, — говорил ему Менжинский, — никогда не были с русским народом, ни тем более русский народ никогда не был с вами.
— Да, я всю жизнь ошибался. Вас, большевиков, всегда поддерживал народ, он поддержал вас и в гражданской войне, поддержал и в борьбе против нас.
— Очень интересное признание, — заметил Дзержинский и затем, обращаясь к Савинкову, сказал: — Знаете, Савинков, что сто тысяч, миллион рабочих без какого-либо давления с чьей-либо стороны придут и потребуют вашей казни, Савинков, казни врага народа.
— Я в этом не сомневаюсь. Не сомневаюсь и в том, что вы подчинитесь требованию народа. Надо подчиняться народу, народной власти. Советская власть — власть народа, и я готов признать эту власть, — с пафосом сказал Савинков.
— Вот видите, Феликс Эдмундович, — с иронией сказал Менжинский, — еще одна великая держава готова признать нас.
— Вы меня извините, гражданин Дзержинский. Вячеслава Менжинского я знаю по Петербургу. Мы вместе учились в университете. Он не изменился с тех пор…