– Забрали нашего полковника, – глухо проговорил он, разглядывая разгромленную спальню Крутова, поднял с пола джинсы, рубашку, положил на кровать. – Знать бы – кто…

– Расспросим соседей, – предложил Толик.

Панкрат еще раз пригляделся к отчетливому следу рубчатой подошвы (армейский ботинок «леопард», сорок пятый размер) на полу спальни и вышел. У калитки его ждал небольшого роста быстроглазый мужичок лет пятидесяти пяти в выгоревшей до цвета соломы ветровке, защитного цвета брюках и сапогах.

– Роман, – представился он, быстро переводя взгляд с одного гостя на другого и обратно, – шабер [20] я, рядом живу. А вы не Егора ищете, часом?

– Кто к нему приходил? – оглянулся на дом Воробьев.

– Да почитай целый взвод, – заторопился Роман, – на трех машинах аж, ОМОН, кажись. Забрали Егора и Лизку мою увезли тож.

– Лизу, вашу дочь? – удивился Панкрат. – Ее-то за что?

– А кто их разберет. Сказали – как свидетельницу, мол, отпустим скоро. Утром раненько и забрали. Тут чего ночью-то случилось!.. – Роман покрутил головой, зажмурился; было видно, что он не особенно переживает из-за дочери. – Ночью к Егору военные приходили, стрельбу подняли… ну, мы и попросыпались, людей собрали… я ружье взял… В общем, пугнули армию, убрались оне подобру-поздорову. А вы кто Егору будете?

– Товарищи, – сказал Панкрат, – вместе служили. Так вы говорите, ОМОН его забрал? Точно?

– А как же, точно, я в этом деле разбираюсь, сам служил. Все в маскировочных комбинезонах, в масках, с автоматами, и начальник у них – лейтенант, по две звездочки на плечах. Конечно, ОМОН. Говорят, в Жуковке они теперя обосновались, Казанов из Брянска вызвал, для усиления… это… борьбы, значит, с бандитами.

– Кто-кто?

– А начальник милиции, фамилия у него такая – Казанов, а кличут все – Казанова. Шут его знает, что за Казанова такая, но баб, говорят, любит… третий раз женился.

Панкрат и Толик переглянулись.

– Да-а, кликуха у него знаменитая, – ухмыльнулся Толик.

– Что ж, спасибо за информацию, отец. Больше никто к Егору не приходил?

– Дак кто ж придет, коли Осип и Аксинья в больнице? Разве что сестры да Васька… дядя евонный, Василий Иванович, дак оне все знають, где он.

– Что ж не убрали в доме, если знають?

– Дак вить не велели подходить. Как не послушаешь? Власть…

– Понятно. Всего вам доброго.

– Прощевайте, добрые люди. Что говорить-то, ежели спросят – кто заходил?

– Кто спросит?

– Да мало ли… семо и овамо… милиция, к примеру.

Панкрат глянул в хитроватые карие глазки-живчики Романа: отец Елизаветы был далеко не дурак и не так прост, как казался с виду. Он многое замечал и все понимал.

– А ничего не говорите, – посоветовал Воробьев. – Меньше видишь – меньше знаешь, меньше знаешь – меньше отвечаешь.

– Это оно конечно, – покивал Роман с пониманием и вдруг быстро спросил: – А правда, что Егор человека убил?

Панкрат спокойно закрыл калитку, посмотрел на мужика, лицо которого выражало теперь сомнение и какой-то тревожный интерес.

– А кто сказал, что он убил человека?

– Да ОМОН жа…

– Не верьте. Егор – очень хороший человек, правильный, зря никого не обидит.

– Дак оно-то конечно… – с облегчением вздохнул отец Лизы, – я же и говорю… обознались ОМОНы-то.

– Обознались, – кивнул Панкрат. – Скоро все выяснится. До свидания.

Он догнал ушедшего вперед Толика, и оба ускорили шаг, заметив выглянувших из окон домов с обеих сторон улицы женщин.

– Ты слышал? – задумчиво спросил Воробьев.

– Слышал.

– А понял?

– Если полковника взял ОМОН, то это означает, что его подставили бандиты, инкриминировав ему убийство своего приятеля на складе ГСМ.

– А это означает в свою очередь, что у хозяев зоны очень большие возможности и связи. Они запросто могут организовать свидетелей и доказать вину Крутова, несмотря на его алиби. Полковника надо выручать!

– Как? Атаковать райотдел милиции в Жуковке?

– Пока не знаю.

Панкрат оглянулся. Отец Елизаветы стоял у своей хаты и смотрел им вслед.

«Светящееся снежное поле… ночь… звездный купол неба… торжественная морозная тишина… дорога с цепочкой телеграфных столбов… и тихий гул проводов, который можно слушать долго-долго, ни о чем не думая, ничего не желая, кроме бесшумного полета над бесконечным заснеженным полем…»

Что-то кольнуло в сердце, словно растаявшая льдинка…

Крутов очнулся. Никакого снежного поля, никаких столбов с проводами (память детства), никаких звезд – тюремная камера с рядами двухэтажных нар и зарешеченным окном высоко под потолком. И гул в ушах – не от звенящих от мороза проводов, а гул крови в многострадальной голове, получившей немало ударов утром, днем и вечером.