После таковых занятий опять употели и бросились было к реке… Да так и застыли, увидев на плесе недвижное, прибитое волною тело.

–  Эвон что!
– тихо промолвил Митрий.
– Утопленник.

Все трое перекрестились.

–  Посмотрим?
– Подойдя ближе к лежащему лицом вниз трупу, Иван оглянулся на приятелей.
– Вдруг да живой?

Прохор опасливо повел плечом:

–  Ага, живой, как же!

–  И все же посмотрим!

Иван наклонился и с помощью подбежавшего Митьки перевернул тело. Так и оказалось - утопленник, и пролежавший в воде уже несколько дней, - кожа размякла, набухла, а лицо было объедено рыбами. Белобрысые волосы лениво покачивались набежавшей волной.

–  Одежка немецкая, простая, - задумчиво произнес Иван.
– Полукафтан, пояс… Оба-на! А кафтан-то на груди разрезан! Прямо под сердцем. Кровь, правда, вода вымыла - но, видать, хорошо саданули кинжалом. И даже кошель не сняли… Ну-ка, посмотрим.

Немного повозившись, юноша вытащил из кошеля утопленника несколько серебряных монет, средь которых оказалась и пара больших - талеров.

–  Значит, не ограбить хотели, - тихо сказал Прохор.
– Из-за чего ж тогда убили немца?

–  А немец-то - из свейских краев, - подняв глаза, заметил Митрий. Что-то больно знакомым показался ему утопленник. Белобрысый… Юхан-приказчик? Жаль, лица не разберешь.
– Эвон, пуговицы-то на кафтане посеребренные - так в Швеции носят.

–  Тихо!
– вдруг шепотом скомандовал Прохор.
– И пригнитесь все. Да пригнитесь, кому говорю, - эвон, лодка!

–  И что - лодка?
– начал было Митька, но, разглядев плывущих в лодке людей, прикусил язык, послушно укрывшись за камышами. Больно уж угрюмыми выглядели гребцы, про таких свеи говорили - «висельники».

–  Ну и хари, - всматриваясь в лодочников, прошептал Прошка.
– Ну их, пущай проплывут. Скажут еще - мы этого свея убили.

–  Так он же давно в воде!

–  Угу… Ограбили, убили, утопили, а сейчас в другое место решили мертвяка перепрятать. Судейские-то старцы так и порешат! Хотите разбирательства?

Разбирательства никому не хотелось.

–  Тогда и сидите молча, - сурово подытожил молотобоец, глядя, как лодка с подозрительными гребцами споро поднимается вверх по течению реки.

–  А я, кажется, знаю этих парней!
– неожиданно произнес Митрий.
– Ну, не то чтобы знаком, а видал, запомнил. Особенно вон того, чернобородого, со шрамом. Это ныряльщики, ну, те, что утопленные сокровища ищут из монастырской казны. Правильно мы спрятались, они чужих не любят. Интересно, и чего их вверх по реке понесло? Казна-то внизу где-то.

–  Может, схрон у них там тайный?
– предположил Иван.

Прохор согласно кивнул:

–  Все может быть. А не наведаться ли нам туда как-нибудь?

–  Вот-вот, - поджал губы помощник дьяка.
– Только чужих сокровищ нам и не хватало для полного счастья… А вообще-то да, - он вдруг тяжко вздохнул.
– Серебришко-то наше кончается.

–  Вот и я о том же!
– воодушевился молотобоец.
– Надо бы за этими ныряльщиками проследить. В случае чего, позовем монастырских - это ж их казна-то!

–  Интересное предложение… - Иван отошел от трупа.
– И главное - своевременное! Да не смейся ты, Митрий, вовсе и не шучу я. Денег-то у нас в обрез. Боюсь, и до Москвы не хватит.

–  До Москвы?
– Митрий и Прохор переглянулись. Митька внимательно посмотрел прямо в глаза Ивану: - Так ты, что же, и в Москву нас возьмешь?

–  А вы как думали? Нешто здесь брошу - на правеж, на расправу. Тебя, Митька, стретиловские точно со свету сживут. Ну а о Прохоре и говорить нечего - такого врага, как Платон Узкоглазов, никому и нарочно не пожелаешь - силен, богат, влиятелен.

–  Да уж… - Прошка поник головою.

–  Ну-ну, не кручиньтесь, парни! Вы ведь теперь служилые люди. Не мне, государству Российскому служите, Руси-матушке! А что от того у нас пока одни убытки, так то дело временное. Погодите, придет еще и наш час - распутаем хлебное дело, не дадим зерно за рубеж вывести, явимся на Москве в приказ с доказательствами вин изрядных - вот тогда и будем награждены преизрядно! Меня в жильцы, а то в дворяне московские пожалуют, ну а вас - в городовые чины. Может, даже сам царь-государь Борис Федорович златыми ефимками нас наградит! Эх… - Иванко вдруг отбросил весь пафос и сказал уж совсем просто: - А в общем-то, и не в наградах дело. Разве ж есть еще для русского человека другая награда, как Руси-матушке верою-правдою послужить?!

–  Твои слова, Иван, да Богу в уши!
– сжав кулаки, сурово сказал Прохор.
– За Русь-матушку, за православную веру любого ворога на части порву!

Митька кивнул и, сглотнув подкативший к горлу комок, тихонько спросил:

–  Нешто и мы с Пронькой из бедняков-быдла выберемся? Нешто чин какой выслужим?! Не верится даже… Постой-ка!
– Он вдруг напрягся.
– Мы-то уж как-нибудь, а что ж с Василиской будет?

–  Покуда здесь поживет, при обители Введенской, - мягко улыбнулся Иван.
– Отец Паисий игуменье Введенской Дарье - друг, попробуй-ка кто Василиску обидь, с такими-то покровителями! Да и врагов у нее, таких, как у вас, нету. Проживет тихонько, а там и замуж выдадим.