Вчера по телевизору, говорит Кандидат, была грандиозная передача о машинном искусстве. Весь цвет нашей ибанской литературы, музыки, живописи и техники участвовал. А болтали ужасающие банальности. Все в один голос твердили, что машина не может заменить человека как творца произведений искусства. А примерами доказывали, что можно создать машины, которые будут писать стихи, рисовать картины и сочинять музыку не хуже людей. Мол, это все дает возможность лучше понять законы творчества и двинуться к дальнейшему расцвету и т. п. В этом деле, говорит Физик, есть аспект, о котором они, конечно, ни слова не вякнули: что власти оставят для людей, а что сочтут целесообразным передать машинам? И каким машинам? Машину можно построить так, что она будет сочинять романы в духе ибанического реализма. Как по-вашему, допустят у нас машины, которые будут рисовать в духе Мазилы? А кто будет заведовать машинами? Представляете картинку: правительство дает задание институту — сочинителю романов создать к будущей неделе сотню романов на такие-то и такие-то темы. И точно в срок романчики готовы. И никаких хлопот. В полном соответствии с требованиями теории и текущего момента. И сбудется затаенная мечта ибанских властей назначать в великие поэты, художники, композиторы проверенных и заслуженных лиц из своей же среды. Ох и драться же они между собой начнут за это. Будут распределять по рангам, говорит Кандидат. Пять романов и десять опер в год — Заведующему. По два романа и по три оперы в год — Заместителям. И так вплоть до низших чинов. Им — стишата, рисуночки, песенки. Шутки шутками, говорю я, но тут у них есть одна здравая мысль: машинизация искусства позволяет лучше разобраться в законах творческой деятельности. Возможно, говорит Физик. А что это даст? Что, мы благодаря этому научим наших писателей (а их — сто тысяч, как минимум!) сочинять лучше Шекспира, композиторов (а их сколько?!) — лучше Бетховена, художников (а их, этих, сколько?!) — лучше Рафаэля?! Неужели ты думаешь, что уровень искусства зависит от способа и глубины познания его законов? Да и в этом ли действительные законы творчества? Абстрактно рассуждая, говорит Кандидат, человека можно заменить машиной в любом деле, какое он делает. Мыслима даже машина-муж. А машину-вождя даже я берусь построить. Но люди-то все равно остаются. А у них — интеллектуальные и творческие потенции. И свои проблемы. И разные проблемы. Одни у начальства, другие у нас с вами. Одни у одной группы начальства, другие — у другой. В общем, все эти передачи исключительно для засирания мозгов рядовых идиотов нашего века. Пыль в глаза пускают. Внимание отвлекают. А в это время потихоньку душат талантливых писателей, художников, архитекторов, композиторов. Но есть же в этом хоть что-то положительное, говорю я. Конечно, говорит Физик. Только слово «положительное» тут не подходит. Просто в этой области живет и самоутверждается определенная масса людей. Делаются какие-то открытия и изобретения. Это влияет на общее состояние культуры. Это банально. И совсем на другую тему. С этой точки зрения даже космические исследования имеют какое-то «положительное» значение. Обидно, говорит Кандидат, такие средства вкладываются, выдающиеся умы работают, и все лишь для того, чтобы посредственнейшие проходимцы могли со временем сочинять сверх-посредственнейшую белиберду с помощью сверхгениальнейших сооружений. Творческие потенции людей, говорю я, все равно найдут себе выход в чем-то другом, если не в искусстве. Разумеется, говорит Физик. В бюрократии, карьеризме, стукачестве, трепачестве, надзоре, пресечении. И отчасти — в плясках и хоровом пении. Впрочем… А я вот обдумываю свою идею искусственного мужа, говорит Кандидат. Представляете, какой взлет науки и техники нужен для этого! Зато какие мужья пойдут! Получку не пропивают. В очередях стоят часами. По бабам не бегают. Дома — никаких склок. А нас куда? — спрашиваю я. Нам, говорит Кандидат, остаются высшие функции, в которых машина не может заменить человека: проектировать и усовершенствовать механических мужей, сидеть на собраниях и принимать резолюции, осуждать и, самое главное, обслуживать механических мужей в момент исполнения ими супружеских обязанностей. Красота, говорит Физик, зато законы этого самого дела мы познаем с необычайной глубиной. А что касается наших потребностей — будем заниматься онанизмом. Да здравствует прогресс науки и техники, сказал Кандидат. Послушайте, с этими тараканами надо что-то делать! Они сожрали рукав у моей нейлоновой куртки!!

Пришла Она, и мы отправились в наш кабинет. Но по Закону Всемирного Свинства именно в этот момент заявился Поверяющий. Пришлось ставить бутылку и битый час выслушивать его бессвязную болтовню о том, какой он хороший. Не то что другие. Когда я вернулся, Ее лицо выражало скуку и желание спать. Она небрежно бросила тетрадь с моими записками на директорский стол и зевнула. Что за идиотская работа у тебя, сказала Она. Мне надоело. Надо с этим кончать. Послушай, вернись ты на старую работу. Напиши Им что-нибудь. Покайся. Пусти слезу. У нас это любят. Что тебе стоит?! Это же пустяки. У тебя будет хорошая работа. Вступим в кооператив. У меня кое-что есть. Папа подкинет. Займем. Сделай это ради меня. Пожалуйста! Как мы заживем! Ладно, сказал я. Я подумаю. Только вряд ли Они меня возьмут обратно. А ты попробуй, сказала Она. Я уверена, возьмут. Потом я спросил о своей писанине. Она сказала, что ничего не понимает. Слишком уж это все заумно. Верно, сказал я. Я сам вижу, что это дело надо забросить. Дилетантство это. Если уж такими проблемами заниматься, так надо становиться профессионалом. Человечество не первый год существует. И умники вроде меня водились и в прошлом в большом количестве. И наверняка додумались до всего задолго до моего появления на свет. Ты молодец, сказала Она. Я тебя люблю. Мне хорошо с гобой. И мне, сказал я. И мы были счастливы. В конце концов, годы страданий и раздоров стоят минуты счастья. Ладно, сказал я. Завтра же зайду в ИОАН.

В ИОАНе мне сказали, чтобы я не смешил людей. Мол, мне предоставляли возможности, по я их не использовал. Теперь поздно. Вообще-то говоря, они проконсультируются с кем следует. Но надежды мало. Если, конечно, я сумею доказать всем, что осознал, тогда может быть. В общем, зайди через недельку. По дороге на квартиру я ругал себя последними словами. И мне было стыдно. Потом я вспомнил о Ней. И говорил себе: что ты в Ней нашел? Таких баб кругом сколько угодно. И получше. Но я тут же ловил себя на том, что лгу. Не нужна мне никакая другая баба, кроме Нее. Мне нужна Она, и только Она. И дело тут не в Ней, а во мне самом: я уже поместил в Нее свою душу. И обратно ее взять я уже не могу. И не хочу. Итак, остается одно: ждать. О Господи, какой же я тогда был идиот! И из-за кого?! Из-за полнейшего ничтожества!!

Иногда мне хочется выйти на улицу и закричать: люди, остановитесь на минуту! Одумайтесь! Вот ты — зачем тебе этот идиотский дорогой гарнитур? Купи старенький шкаф и стол, а остальные деньги проживи — своди свою жену в ресторан, съезди с семьей куда-нибудь подальше, мир посмотри. Или ты — на что тебе эта зверски дорогая шуба? Купи дешевенькое пальтишко. Все равно в шубе ты не будешь лучше выглядеть. А оставшиеся деньги проешь. Но я не буду кричать. Бесполезно. Я однажды вдруг понял, почему люди стремятся покупать дорогую мебель и одежду, приобретать квартиры и машины. Вовсе не потому, что хотят лучше жить. А потому, что боятся хуже жить. Рядовой ибанец всю жизнь проходит не с надеждой на лучшее, а со страхом худшего. Надежда на лучшее у него появляется только тогда, когда его жизненный уровень опускается ниже всякого мыслимого и немыслимого предела, — когда хуже уже невозможно. И лишь тогда начинается улучшение и появляется надежда. И за нею следом идет страх худшего. Страх худшего — это наивысший жизненный уровень, на который подымается ибанский обыватель. Страх худшего есть симптом того, что ибанец достиг вершины, перевалил ее и начал свое неумолимое движение к худшему, к самому худшему и даже еще ниже.

Ты знаешь, о чем я мечтаю, говорит Она. Чтобы у нас была хорошая квартира. Хорошая мебель. Продукты в магазинах хорошие. И без очереди. Веселый малыш. Ты бы пришел с работы. Я бы приготовила вкусный обед. Я, между прочим, могу хорошо готовить. А ты о чем мечтаешь? Я мечтаю хотя бы один день прожить спокойно и беззаботно, говорю я. Не думая о прошлом, о будущем, о начальстве, о социальных проблемах… Поехать бы за город. Поваляться на траве… И кажется, все это — достижимо. Кажется, все наши мечты примитивны. А попробуй начни их достигать! Все это достигается, но как! Никакой радости уже не остается. Даже на траве поваляться — проблема. Как до нее добраться? Где поесть? Где ночевать? Ты говоришь, вкусный обед. Для него надо пол-Ибанска обегать за продуктами. Да и достанешь ли то, что нужно. А очереди! Ну тебя, говорит Она. Дай хотя бы помечтать! А ведь есть же люди, которые все это имеют. Хотя бы Директор. Или твой Чин. Имеют, говорю я. А какую цену они платят за это?! Холуйство. Страх потерять место. Лавирование. Просиживание на заседаниях. Одно удовольствие им остается: сознание того, что они имеют многое такое, чего нет у нас. Но и оно призрачное. Нет, милая моя, в этом обществе есть что-то такое, что делает всех людей по преимуществу несчастными нытиками.

Самое главное в нашем положении, говорит Сменщик, — твердо держаться выбранной линии. Если дрогнешь хотя бы на мгновение и хотя бы чуточку проявишь слабину, пиши пропало. Там ведь тоже не дураки сидят. Не верьте тем, кто считает Их дураками. Слабину они сразу заметят и начнут давить на нее с ужасающей силой. Я не знаю ни одного случая, чтобы человек после этого устоял. Так что, если вы не чувствуете в себе силы выстоять до конца, лучше не лезьте. А если уж встали на эту дорожку, то жгите за собой все мосты. Пути назад нет. Попытка вернуться назад — это даже не слабина, а полная капитуляция.

Сменщик говорил, а я чувствовал себя самым препаскуднейшим образом. Неужели я уже капитулировал — и перед собою, и перед Ними?! Легко сказать — держись. А для чего? Неужели для этих пустяковых записок?! После того, что написали Правдец, Певец, Двурушник и многие другие о нашем Ибанске, мои записки — капля в море. Правда, все они, как мне кажется, говорили о второстепенных и поверхностных явлениях нашей жизни, лишь мимоходом или случайно касаясь самой ее сути. А я, как мне кажется, вроде бы набрел на дорожку, ведущую к пониманию этой сути. И что же я установил? А лишь то, что для этого надо становиться профессиональным ибанологом. Надо изобрести еще самую эту профессию. А уж где там небанальные результаты. Под силу ли это мне? Вряд ли. Я один. И я слишком слаб в качестве одиночки. В этом я признаюсь себе честно. Так что же остается?

А если я капитулировал, то ради чего? Реально ли то счастье, которое чуть-чуть засветилось на моем темном горизонте? Порыв души — насколько он глубок у меня и насколько адекватна ответная реакция на него?

Вчера ко мне заявился Поверяющий, говорит Сменщик. Вот сволочь-то так сволочь! Решил разыграть из себя человека ООН. Потребовал сведения дать о вас. А сам, гадина, рассчитывал лишь на поллитровку. Я его, конечно, под зад коленом. Разорался. Грозился доложить куда следует про нашу шайку. У нас с вами уже шайка! Не обращайте внимания, говорю я. Эта мразь вряд ли из ООН. Там таких не держат. Просто спекулянт и шантажист. Так-то оно так, говорит Сменщик. Но вы напрасно таких гадов недооцениваете. Они вреда приносят очень много. По крайней мере, можете считать, что один лжесвидетель против нас уже есть. Когда они меня начали разыгрывать по своим нотам, то я буквально с ног до головы был обделан именно такими гадами. Вы представить себе не можете, какое омерзительное состояние бывает, когда тебя насильно погружают в среду такого дерьма! Я не понимаю одного, говорю я, почему такое могущественное государство в борьбе с такими ничтожествами (с их точки зрения), как мы, опускается до таких подлых средств борьбы. Я думал об этом, говорит Сменщик. По моим наблюдениям, тут накладывается множество различных жизненных слоев. Во-первых, самодеятельность подонков, спекулирующих на ситуации. Во-вторых, карательные органы должны изображать деятельность по общим канонам ибанской жизни. Надо же им оправдывать свой кусок хлеба, получать звания и награды. В-третьих, публика такого рода, как мы, тоже ведь не лыком шита. Среди нас появляются такие изворотливые экземпляры, что нужно много попотеть, прежде чем с ними справишься. В-четвертых, мы пробиваемся к самому сердцу ибанского общества — к правде о нем, и потому мы самый опасный враг для него. Можно назвать еще целый ряд резервов жизни, играющих тут роль. И учтите ко всему прочему различие точек зрения. С вашей точки зрения, например, вы с большим трудом нашли низкооплачиваемую ночную работу. А с Их точки зрения? Но Они же сами, как вы утверждаете, меня сюда направили, говорю я. Это не имеет значения, говорит Сменщик. Если раздуют дело, официально это будет выглядеть так, будто вы обманным путем (скрыв диплом) пробрались в ответственное учреждение и свили там антиибанское гнездо. И это будет правда, с точки зрения судей.