…на нем была какая-то новая, невиданная форма – не императорского образца и не раларовского. Офицерский… вот уж не пойми что – комбинезон или китель? – с серебряными пуговицами и полковничьими знаками различия на погонах и петлицах. Черный ремень. Черные галифе. Черные блестящие сапоги с короткими голенищами. Черный берет, щегольски сдвинутый на правую бровь… Впрочем, тут у всех береты, и все сдвинуты на правую бровь. Похоже, ребята даже перед девками красуются строем… Грудь украшает Огненный крест, языки пламени на нем утратили цвет красного золота, как водилось при последнем монархе, и сделались черными. И только повязка на руке – вызывающе белая.

Под глазами у него появились темные мешки весьма устойчивой формы. И еще он здорово отощал. До такой степени, что старое его прозвище воспринималось теперь как издевательство: называют же иногда здоровяка с бандитской мордой «малышом» или, еще того потешнее, «малюткой», а фатально лысого человека «кудрявым». Вот и этого скелета, на котором офицерский китель выглядел то ли как саван, то ли как ночная рубашка, когда-то именовали…

– Толстый! Приветствую тебя.

Рэм жалко улыбнулся.

– А? – Похоже, его второй раз в жизни не узнали. Когда-то его не узнал Дэк, теперь – Толстый. Немудрено – в таком-то дикаре. Он не брился вот уже полторы недели и не мылся как следует с неделю. Не больно-то легко оказалось сюда пройти сквозь позиции двух армий… Ох и вонь от него, наверное! Прямо как на фронте.

– Это я, Толстый. Я с ними не сжился. Я с ними не могу. Принимай в свое хозяйство, если не побрезгуешь.

И только тогда Толстый, сощурясь, присмотрелся к нему, аж приблизил лицо к этакому замарашке… О, понял, кажется. Выпучил глаза от изумления. Ругается. Вот ублюдок, до чего же сочно ругается!

Пропустив половину света белого по матери, Толстый наконец скомандовал караульным:

– Отпустить! Это наш человек.

И, подумав несколько, добавил:

– Хотя и редкий урод.

А когда с Рэма сняли наручники, не побрезговал обнять его. Крепко, по-настоящему. Повернулся к адъютанту – или что там у него за свитский человек? – и сказал презрительно:

– Что, сука, морщишься? Сразу видно, ни дня не воевал. Полтора года назад, в окопах, мы все выглядели как бабушкин понос. Вот только южан все равно не пропустили. Этот очкарик лично остановил тяжелый танк федератов. Никто не мог, а этот упыреныш – смог. Так-то, братья-гвардейцы.

Толстый обращался уже не к адъютанту, а к солдатам, тащившим Рэма от поста на входе в контору. При дверях Рэм устроил истинный дебош, прорываясь к старому знакомцу. Слишком многое зависело от этой встречи, чтобы соблюдать благопристойность…

А потом, сменив тон, скелет в черном мундире коротко – ни единого лишнего слова – приказал адъютанту накормить и отмыть Рэма, выдать ему новую одежду (для начала – гражданскую) и через два часа привести к нему в кабинет.

– Не ждал тебя, Рэм. Тем интереснее будет поговорить.

Он повернулся и пошел по своим делам.

Люто, быстро и бесповоротно меняет людей власть.

…Толстый сидел за старым дубовым столом. Перед ним стоял массивный чернильный прибор из посеребренной бронзы, лаконично отражающий в металле победу маршала Гаруту над ордами диких горцев. Несколько лет назад, по словам Толстого, тут сиживал заместитель военного министра Теперь кресло его, заместительское, досталось… Рэму. Как, впрочем, доставалось оно любому посетителю Толстого. Чудесное резное кресло с мягкой обивкой, такие перестали делать лет восемьдесят назад – это Рэм знал точно, это входило в сферу его профессиональных интересов. А костлявые бугорки, заменявшие Толстому задницу, давили некрашеную табуретку, изготовленную, наверное, для сторожа. Или, скажем, для садовника, обихаживавшего министерский скверик.

Толстый объяснил Рэму: «Время такое, холодное время. Чуть привыкнешь к комфорту, чуть расслабишься – и моментом сыграешь в ящик. Я не хочу, чтобы это соблазнительное кресло наводило меня на мысли, будто все у нас отлично. На самом деле – ничего отличного. Нас могут скинуть в любой день, в любой час. Надо быть готовым к драке все время».

Рэм вот уже полчаса объяснял Толстому, какой режим установили «друзья рабочих» в Черогу и по всему тамошнему уезду.

Про коммуны, куда насильно загнали крестьян.

Про расстрелы, которым подверглись все дворяне и все духовенство уезда – по спискам! Смерти избегли только те, кто добровольно записался в раларовцы.

Про то, как врачи, учителя, агрономы, ремесленники, торговцы день и ночь роют окопы и строят огневые позиции для круговой обороны форта.

Про то, как рабочие, встретившие было новую власть одобрительно, вкалывают теперь без выходных и за одни пайки, клепая в железнодорожных мастерских бронепоезда.

Про то, как после переезда «революционного правительства», изгнанного генералом Шекагу из столицы, ради прокорма этакой оравы пришлось образовать четыре продбригады – четыре! – вместо одной. А крестьянские бунты, вспыхнувшие после того, как у селян начали отбирать посевной хлеб, подавлялись щедрыми порциями свинца…