Не поехала с нашими на пикник, сидела дома, смотрела в окно.

Выгоревший асфальт кажется белым в жаркий день. Прохожие, коляска, несколько машин за углом. У них лето, а у меня по-прежнему начало мая, деревья в зеленой дымке, никто никому не заслоняет солнца, потом маленькие смогут жить в тени больших, а пока столько света, что куда бы ты ни пошел, не обнаружишь границ. Мы тогда ездили на электричке за город, и у нас было много дел — вскопать, посадить, побелить, вырубить парочку кленов, собрать парник.

Теплая сухая земля, пригодная для хождения по ней в легкой открытой обуви. Или без нее. Особенно если ты на даче, и руки у тебя в побелке, и уже очень хочется есть, а никак не зовут.

Мне показалось, что снова наступило второе мая, и теперь оно будет длиться вечно.

Все, с нытьем завязали. Теперь об успехах.

Мы с В. П. обнаружили один интересный эффект, но что с ним дальше делать, пока не ясно. Написали статью, отдали в «Вопросы психологии», ждем. Страсть как хочется увидеть ее в печати, но у них очередь года на два. За это время, говорит В. П., и мы что-нибудь новенькое накопаем.

Сейчас объясню. Есть такая штука — реминисцентный максимум. Несложная штука, подсчитывается по методике Рубина. Собираем автобиографические отчеты, выделяем значимые события, большая часть которых придется на период от десяти до тридцати лет. То есть у этой кривой имеется некоторый эксцесс, но в целом она вполне гауссова и описывает самое обыкновенное, нормальное распределение событий, хранящихся в автобиографической памяти.

(Тоже мне, откровение! Коллеги-голландцы открыли вечную истину! И я так знала, что после тридцати тут делать нечего. Ну ладно, ладно. Перехожу к сути дела.)

Мы модифицировали методику и получили другой, менее тривиальный результат. Оказывается, есть не только пик запоминания, но и пик забывания. Назвали его по аналогии — реминисцентный минимум. Получается, хуже всего испытуемые помнят то, что с ними было примерно пятнадцать лет назад. Это как бы скользящая тень, которая движется по всем возрастам. А что это значит, догадываешься?

А это значит, что я забуду нашу лавочку, и Большую химическую, и коридоры ГЗ, и слова песен «Pink Floyd» и себя двадцатилетнюю, останется голая схема, «прекрасная юность», «развеселая студенческая жизнь», Кировско-Фрунзенская линия метро, записная книжка с ненужными адресами, кассеты с порванной пленкой и дырочки в зубах, высверленные бором с ножным приводом.

(Ты веришь в эту чушь? Я не верю, но циферки — упрямая вещь.)

А потом, когда мне будет конкретно за тридцать, склеротическая тень уйдет. События будут выплывать из-под нее постепенно, одно за другим. Сначала дырочки, которые к тому времени придется перелечивать (передний зуб с отколотым краем депульпировать, опилить и спрятать под коронку), потом слова песен, винные этикетки, номера комнат, имена попутчиков… Автобиография размотается как клубок, до зеленой сердцевины, до того ощущения чуда, которое было со мной, когда я поднималась по лестнице химфака, в сумочке ручка, шоколадка, пять рублей денег и «Двенадцать стульев». И каждое событие проявится в совершенно ином качестве и с иной смысловой нагрузкой.

Впрочем, это совсем свежая тема и мы ее пока толком не обработали.

(Ну и как к этому относиться?

Да никак. Из любого правила бывают исключения.

Ты, например.)

Когда готовилась к госам, совершила еще одно открытие.

Автор учебника по теории памяти — женщина! Мне кажется, даже наши преподы этого не знают. Клацки, Роберт — так записано в конспектах, так я думала до вчерашнего дня. Но оказывается, она вовсе не Роберт, а Роберта! На титульном листе посвящение — памяти моего мужа Арнольда.

Муж, страдающий забывчивостью? Не донес жене цветочков?

Неудачная шутка, а все потому что я взволнована. Открыла книгу — и из нее вылетела пыльца девяносто первого года, и я вдохнула хорошенькую порцию одесского воздуха, почувствовала запах свежесваренного кофе, дачного шашлыка и Машкиных сырников, листового салата и редиски, хотя Баев авторитетно утверждал, что редиска не пахнет, и что нам с Марией это только кажется. Но она пахнет, и салат, и даже воздух в районе станции метро «Университет» совсем не такой, как уже, скажем, на «Спортивной».

Книжка библиотечная, наверняка именно та, по которой я готовилась, они ведь у нас часто бывают в одном экземпляре, отсюда и утренняя давка в читалке. Темно-синяя обложка, стилизованная под перфокарту — потому что Роберта Клацки когнитивист, она верит в компьютеры и программы, точнее, в то, что нас можно уподобить вычислительному устройству, спереди вход, сзади выход, посредине черный ящик… Смешно, не правда ли?

Регистры, энграммы, сетевые модели; ретроактивная интерференция, ошибки воспроизведения, зачет послезавтра; конкурс бумажных самолетиков, летотехника, платформа сто пятый километр; каталоги образов, визуальное и семантическое кодирование, высокий этаж, вид на лето; мы не закрываем окна, мы не спим вообще никогда, потому что жалко тратить время на сон…