на баевскую командировочную неделю

быстро же она закончилась

а мы опять ничего не решили.

(wond'ring aloud _ how we feel today

last night sipped the sunset _ my hands in her hair

we are our own saviours _ as we start both our hearts

beating life _ into each other)

Знаешь, говорит он, я иногда все-таки сплю, урывками. Вчера мне приснился сон, как будто тебе исполнилось сто лет.

Я мгновенно отлипла от него, приподнялась на локте, слушаю.

Ну хорошо, семьдесят. Ты была совсем седая, сухонькая такая старушенция с черными глазами, стриженая под мальчишку. Мы сидели на кухне и я мешал тебе резать лук для какого-то салата. Как обычно, давал советы, потому что ты снова отхватила у несчастной луковицы хвост и сердилась на нее, что она выскальзывает из рук. Гости на подходе, в доме разгром, на плите что-то выкипает… В общем, ты была сердитая и к разговорам не расположенная.

И тогда я принялся тебя рассматривать. Твои руки немножко дрожали, совсем чуть-чуть. А на лбу морщинки, вот здесь и здесь, сказал он и легонько прочертил две поперечных линии возле переносицы, потом прошелся вдоль лба, нарисовал несколько волн

нет, не волн, потому что сегодня безветренно, штиль

мы в самом сердце антициклона, над нами ни облачка

и это просто линии где-то у горизонта.

Вся твоя жизнь была написана на лице, и я ее читал, и она была мне открыта. Странное это ощущение… как будто смотрю на тебя откуда-то сверху… В общем, вот здесь и здесь. И луковица без хвоста. Ты, в сущности, мало изменилась.

Я сбросила его руку, ощупала лоб, как будто хотела стереть…

Не надо, сказал Митька, оставь. Никогда не видел таких красивых старушек. Возможно, все дело в том, что я элементарно необъективен. Или у меня неправильные представления о красоте.

Веришь ли, продолжал он как ни в чем ни бывало, глядя в небо, нога на ногу (тон такой ни к чему не обязывающий, а я уже готова реветь, глаза на мокром месте), я и правда хотел бы увидеть, какая ты там… Я бы дорого дал, чтобы посмотреть, как ты будешь подписывать школьный дневник с двойками, готовить обед, пылесосить, пришивать пуговицы… На кого будут похожи твои дети? А внуки?.. Ты растолстеешь? Будешь ходить непричесанная, в халате?.. Сомнительно. Жрать столько шоколада и ни грамма не прибавить…

Он повернулся на бок, лицом ко мне — оказывается, только затем, чтобы вынуть из заднего кармана джинсов раздавленную шоколадку.

Совсем забыл. Куда ее теперь, птичкам?

Я все выдумал, Ася, ты же знаешь, мне сны не снятся. Черт, чуть не свалился. Вдвоем тут не очень-то полежишь… Обиделась? И напрасно — хороший получился сюжет… Я бы мог предложить нечто подобное, если бы у тебя были уши, чтобы слышать. Но увы мне. Ты, наверное, думаешь, что все эти гонки-пьянки-гулянки и есть жизнь. Что люди должны доживать до двадцати пяти, остальное ни к чему. А я тебе скажу — дальше-то и будет самое интересное. Я это совсем недавно понял, а ты, судя по всему, еще нет.

Ася! — зовет мама из коридора. К телефону, будешь говорить?

— Аська, ты как там? Прохрипи что-нибудь. Хотел приехать, но не получается. Стеклов прижал, кровь из носу надо отчет сдавать, — у Пети, наверное, сокрушенный вид, он ведь не умеет просто так в трубку врать, все на лице отражается.

— Не надо, — сиплю я из последних сил. — Я заразная.

— Я чего звоню, — продолжает Петя, не слушая. — Мы с Оксаной… Короче, Оксана спрашивает, можешь ли ты один день побыть свидетелем, то есть этой, как ее, свидетельницей. Не сейчас, конечно, а через месяц. Мы тут сходили в это самое заведение…

— Офигеть, — ору я и голос на мгновение возвращается. — Петька, поздр… — ага, как же, громкость снова на нуле или вообще ушла в минус.

— Понял, так и передам. Выздоравливай, — сказал он и бросил трубку.

Да, Оксана хорошая девушка, но Петю мы потеряли. Не видать нам больше Пети, факт.

Кто это? — спросила мама.

Да так, ты не знаешь.

И тут я поняла, что она никогда не видела Петю. И тебя тоже не видела.

Эй, чудаки, — чей-то голос прямо над нами, — что это вы тут делаете?

А, Михалыч! — обрадовался Митька. Патрулируешь? Я ключ потерял, домой попасть не могу.

Другого места не нашли? Прямо перед главным входом разлеглись, во дают. Одеяло казенное, к выносу из ГЗ запрещенное. А ты, шалава, куда смотришь! — внезапно напустился на меня Михалыч. — У Кошкина два привода, у Бочкарева один, что тоже не мало, у этого переростка пока нет, но сейчас образуется.

Не, говорит Митя, не образуется. Мы уже сваливаем, замерз я чегой-то. А она теперь будет смотреть в оба, я как раз проинструктировал.