Комиссар сжато и сухо передал генруку новости дня.

— Когда мы летели сюда, — через силу, словно заставляя себя, выговорил Купри, — Сегаль принял экстренную с «Востока»… Всех пятерых, и Флоридова, и Арнаутова, всех расстреляли прямо в палатах. И главврача… Главврачиню… тоже.

Над причалом повисло неловкое молчание. Даже Шурики нахохлились.

— Кермаса мы в санаториуме оставили, — добавил Сегаль, — на Кергелене. Побрили, чтобы никто не узнал, а то мало ли…

— Команду по СОП я дал, — проговорил комиссар, — эти… оперативно-розыскные мероприятия начаты, но… — Он угрюмо покачал головой. — У меня ни людей, ничего. Одно название…

Браун покусал губу, соображая, и сказал:

— Сделаем так. В АЗО двинем завтра. Сегодня моемся, кушаем, чистим зубки и ложимся баиньки, а с утра двигаем на озеро Этоша — мне нужно.

— Запускаем ППВ, — авторитетно заявил Харин.

— Запустят без нас, — парировал Сихали. — Я буду только контролировать график транспортировки.

— А мы? — У Белого вытянулось лицо.

— А вы изобразите бурные аплодисменты, переходящие в овацию.

— Все встают, — заключил Рыжий.

11 декабря, 8 часов 20 минут.

Выехали пораньше, пока зной не прокалил пески. Была и другая причина — приблизительно в одиннадцать утра в Мирном должны были заработать излучатели-дингеры, и мегатонны талой влаги ринутся с тающих льдов Антарктиды, чтобы извергнуться над песками Африки. И это будет не дождь, не ливень, а исполинский водопад. «Так можно и ноги промочить!» — выразился Шурик Белый.

Комиссар Купри сперва отнекивался, желая предаться унынию и скорби, но как раз этого Сихали и хотел избежать. Короче говоря, «взяли всех».

Вездеход заняли у строителей — квадратную машину на шаровых шасси. Все расселись, и экскурсия началась.

Постепенно строения будущего айс-терминала остались позади, и вот уже только скалы да пески вокруг, камни, глянцевитые от коричневого «пустынного загара», и выбеленные солнцем холмы, словно облитые светлым цементным раствором.

Дороги как таковой не было. Вездеход пробирался ущельями, узкими долинками, забитыми глыбами камня и кое-где даже отмеченными хилыми деревцами. Долинки виляли, забирались вверх по склонам хребта и переваливали его.

А когда транспортёр выезжал к дюнам, трясло не меньше. Встречные ветра — с океана и с сухих русел — надували песок и точили гребни дюн до лезвийной остроты. Издали дюны казались вырезаными из гранита, вблизи вездеход садился брюхом на их верхушки.

— А хотите пустыню почувствовать? — предложил вдруг Цондзома, молодой терраформист из бушменов.

— Хотим! — сказал Шурик Белый и оглянулся на товарищей: — Хотим?

— Давай! — поддержали его товарищи.

Цондзома остановил вездеход и сказал:

— Выходим.

Все вышли. Бушмен пооглядывался и повёл экскурсантов за собой. Перевалив холм так, что его верхушка скрыла транспортёр, Цондзома пригласил всех сесть на камни, благо было раннее утро, и солнце лишь нагрело пустыню, не успев пока накалить её.

— Режим — тишина! — выговорил он команду подводников. — Слушайте. И погружайтесь.

Сихали прислушался, но ничего не донеслось до его ушей. В огромном небе постепенно выгорала утренняя синь, и унылый нескончаемый ветер свивал струйки песка на барханах, клонил цепкие веточки какого-то крайне неприхотливого растения.

А потом Тимофей погрузился. Он просто понял до конца и прочувствовал одну вещь — этот ветер, этот песок были всегда. И всегда будут. Шумное человечество с его цивилизациями запрыгнуло на ходу в поезд и когда-нибудь спрыгнет. И сгинет. Или изменится так, что предкам ни за что не узнать потомков. А ветер по-прежнему будет перевевать песок, напевая монотонный, тоскливый мотив — композицию на тему вечности…

— Этот ветер мы зовём «хуу-ууп-уа»… — тихо проговорил Цондзома.

— В этих местах можно людей лечить, — сказал Купри. — Хоть поймут, что такое покой…

— Ну что? — спросил, улыбаясь, бушмен. — Погрузились?

— С головой! — улыбнулся Браун. — Спасибо тебе.

— А скажи что-нибудь по-вашему, — попросил Рыжий.

Цондзома не удивился, а зацокал, засвистел, прищелкивая и похрипывая.

— А что это значит?

— Это значит: «Едемте, а то скоро жарко станет!»

— Поехали!

Все вернулись к вездеходу, словно шагнули из палеолита в родной «нановек».

Ехали долго, потом осторожно спустились на ложе будущего канала и помчались. Под мягкими шарами шасси стелился оплавленный сверху и пропечённый на два метра сыпучий грунт. Если план не подкорректируют, то уже через полгода здесь будет журчать вода — холодная, талая, чистая. Пей — не хочу!