— Зайду, — пообещала главврачиня и кокетливо улыбнулась.

9 декабря, 11 часов 45 минут.

Ирина проводила глазами взлетавший флаер, по косой уходивший к северу, вздохнула о своём, о девичьем, и вернулась в медцентр. Она заглянула в бокс к Арнаутову, сняла показания приборов у молодых гляциологов, но мысли её были далеки от здравоохранения. Заведующая думала о Купри. О Димдимыче.

Повторив это смешное сокращение мысленно, она ласково улыбнулась. «Димдимыч»… Комиссар любит казаться суровым и хмурым, этаким бирюком-нелюдимом, но к такому не станут обращаться «Димдимыч». Надо думать, людям была виднее добрая и отзывчивая натура Купри, чем его внешняя колючесть.

Внезапно приятные и волнующие размышления главврачини были грубо оборваны — в светлый коридор медцентра ворвались четверо в одинаковых зелёных каэшках, с бластерами в руках.

Двое из них, сохраняя невозмутимость, шагнули в бокс к Михаилу, Евгению и Александру. Трижды выстрелили бластеры, трижды в коридор выбилась красно-лиловая вспышка. Покинув бокс, парочка сухо отрапортовала старшему группы:

— Готовы.

— Кто вы такие? — закричала Ирина, испытывая одновременно ужас и гнев. — Что вы сделали с моими пациентами?

— Убили их, — вежливо сообщил старший, рослый, чисто выбритый мужчина с приятным лицом и располагающей улыбкой. Махнув бластером в сторону палаты Флоридова, он приказал своим: — Добивайте Германа, и сваливаем отсюда.

— Не трогайте его! — воскликнула заведующая, рванувшись наперерез убийцам, но старший задержал её, приобняв за талию.

— Не волнуйтесь так, Ирина Павловна, — мягко попенял он, — это вредно для здоровья.

— Пустите меня! — разъярилась главврачиня.

В этот момент она испытывала ужас несовместимости, как при встрече со змеёй — холодной, чешуйчатой, отвратительно извивающейся тварью. И вместе с этим пробивалось чёрное отчаяние, и острая, до слёз, жалость к себе, и смертная тоска, и страх, страх липкий, всепоглощающий страх. То, что творилось в палатах, было недопустимо, невозможно, и рассудок зависал, изнемогая от беспомощности.

Из палаты Флоридова донеслось короткое пронзительное шипение. Полыхнуло лиловым. Старший вытянул руку с бластером, выцеливая Генриха Арнаутова, лежавшего в палате напротив, и нажал на курок.

Ирина расширенными глазами следила за тем, как оголяется широкое запястье с татуировкой — молнии в круге, как сухо щёлкает инжектор, как бласт-импульс прожигает канал в голове Арнаутова, откинутой на подушку. Точно между глаз.

— Прощай, красавица, — сказал старший с лёгкой улыбкой, приставляя пирамидальное дуло к левой груди заведующей медцентром.

— Не надо! Не хочу! — забилась она, не имея сил вырваться. — Не надо!

— Надо, Ирочка, надо, — нежно проворковал старший.

И нажал на спуск.

9 декабря, 8 часов 30 минут.

ТОЗО, Восточно-Тихоокеанское поднятие, разлом Пасхи, батиполис [11] «Рапа-Нуи».

Заряд просадил переборку — брызги кремнийорганика заляпали пол, продырявленная сетка термоэлементов набухла каплями расплава, быстро отвердевавшими и тускневшими на воздухе.

— Замечательно… — пробормотал Сихали Браун.

Он распластался по стенке, держа бластер дулом кверху, и крикнул:

— Бросай оружие, Чанг!

Ответом был выстрел, пробороздивший потолок. Запахло озоном.

— Сволочь, — зычно прогудел Илюша Харин, огромный и широкий, как шкаф. Плотно упакованный в чёрный комбинезон с шевроном ОГ — океанской гвардии, он вжимался в стену рядом с Сихали, изо всех сил втягивая живот. Браун взялся левой рукой за тёплый толстый ствол, обтёр вспотевшую ладонь о куртку и снова ухватился за рубчатую рукоятку бласта, лаская указательным пальцем курок.

Тут, как всегда некстати, запиликал сигнал вызова. Цедя нехорошие слова и выражения, Сихали выцепил плашку радиофона, и зверское выражение на его лице уступило место ласковой улыбке — звонила Наташа.

— Я тебе перезвоню, — быстро проговорил он.

— Ты занят? — долетел вопрос. — Ладно, я потом…

— Жена? — поинтересовался Харин.

— Ага.

Илья пригнулся, напрягая толчковую ногу.

— Змей, лучше не надо, — сказал Браун предостерегающе, угадав намерение друга.