Так вот, о Двирри. ЭТА крыса продолжает относиться к людям как к добыче, но только к тем, кто ниже ее, понимаете? А те, кто выше…

— Крыса не видит в них людей, считая своими.

— Потому что так и есть.

Некоторое время они ехали молча. Солнце вполне себе встало, и было тепло, а ветерок уносил прочь присущие обозу запахи. Степь. Свобода.

Законы крыс. Как везде.

— Я расскажу одну историю, — сказал Меар. — Петь не буду, не о чем там петь. Просто история. Было давно, три года тому. Я тогда командовал полусотней близ границы, а потом меня повысили до сотника, вызвали к Касе в числе прочих и все такое. И был десятник Вимар — просто степняк. — Меар повернулся, в упор посмотрев на Ромку. — Не крыса.

— Угу.

— И была у него жена, были две дочери и был сын. И жена понравилась Двирри. И дочь тоже.

«Не люблю я такие истории», — подумал Ромка.

— Дочери было двенадцать, жена была слаба после родов второй дочери… Но когда Двирри… Короче, у него теперь шрам на физиономии. Кинжал. Понятия не имею, кто из двух.

Меар опять замолчал.

— Женщинам вообще запрещено прикасаться к оружию, — сказал он наконец. — Женщина хранит очаг, а оружие может трогать только мужчина. А уж о том, чтобы поднять оружие на Слышащего… Двирри уже тогда был… вхож…

— И что?

— Жену разорвали конями. Дочь разорвали конями. Сына казнили. А вот младшую дочь оставили — она теперь рабыня Двирри. И Вимар — раб Двирри, личный, приближенный раб.

— Но… А, понял. Заложники?

— Вы поняли правильно. Дочь живет отдельно, на дальнем стойбище. И в день, когда умрет Двирри, умрет и она. Ну… Если, конечно, его не казнит Каса, в этом случае его прежние приказы потеряют силу. Но это вряд ли.

Подумав, Меар добавил:

— Я вообще не уверен, что девочка еще жива, но Вимар служит… верно. Во всей Степи не найти лучшего раба.

— Злая история.

— Правда часто бывает злой, — пожал плечами степняк. — Кто-то идет в бой, кто-то растит детей, кто-то поет песню… Им некогда править Степью. Так и получается, что…

— Что правят те, кому нельзя доверить ни бой, ни ребенка…

— Ни песню, — кивнул сотник. — Песни они забывают в первую очередь.

— А теперь, получается, мне предстоит помогать вам воевать? Это вообще кому надо? Война, крысы? А?

— Степь должна воевать, — возразил Меар.

— Почему?

— Иначе расплодятся крысы.

— Ладно, — сказал Ромка. — Я понял. А теперь скажите мне, что я могу? Без магии, без поддержки клана?

— Почему без магии? — удивился Меар. — Рысь — это магия! Рысь дышит магией! Что для Рыси стоит пробить крепостные стены? А остальное мы сделаем сами.

— Понятно. Не выйдет.

— Это же так здорово! — Сотник явно не хотел отказываться от придуманного им сюжета.

— Я поспорил с друзьями, — сказал Ромка. — Что смогу пройти весь путь до столицы, не использовав магию. Понимаешь? Если я вам помогу, я проиграю спор.

Некоторое время они ехали молча. К чести Меара, он все понял сразу, и Ромке не пришлось разыгрывать комедию, рассказывая, как он рассердится, если его все-таки спровоцируют.

«Впрочем, ладно. Оно и к лучшему. Игрок должен использовать ситуацию, а не истерики закатывать».

— Честно говоря, — сказал наконец сотник, — я даже не знаю, что лучше.

— Что именно? — Ромке безумно хотелось спать, но разговор был важен. Значит, сон опять переносится в далекое светлое завтра.

— Если вы согласитесь помочь, — пояснил Меар, — то у нас будет добыча, а это хорошо.

— Угу.

— А если вы не согласитесь, — сотник бесхитростно улыбнулся, — то мы будем сражаться, а это тоже хорошо. Степняк — не крыса. Степняк живет в бою, кто не сражается — не живет.

— Интересно. Зачем же меня позвали, если и так хорошо?

Сотник пожал плечами.

— Я рад, что я не вождь, — просто сказал он. — Это не мое дело. Я вижу степь, я в седле, меч у моего бедра. Что еще нужно?

— Выспаться хоть раз, — буркнул Ромка, чем вызвал новую улыбку.

— Да. Это важно. Поспите, Высокий Лорд, а не то, боюсь, Каса сразу потащит вас на пир.

Ромка поспешно закрыл глаза.

Снились ему крысы. Крысы носили одежду — хорошую, дорогую одежду. Они жили в домах и ходили на работу. Прямо так и ходили среди людей, и никто этого не замечал. И их было много, а люди все никак не могли понять, почему жизнь не становится лучше, — мы строим, мы лечим, мы воюем с другими людьми, а жизнь… Люди относились к крысам, как к равным, а крысы к людям — как к кормовой базе. Крысы не считали себя людьми, людей они презирали. Это было несправедливо.