Она (не отвечая). Как трудно вспоминать… Я — девочка… Я — молоденькая женщина… Я помню это так смутно, как давно отыгранные роли… Хотя нет, свои роли я помню ясно… И Клеопатра, и Офелия… для меня куда реальнее меня самой тогда… В моих ролях было все, что со мной случалось в жизни… Я будто жила для ролей… И сейчас, когда я опять забыла номер своей комнаты, я хорошо помню номер квартиры Достоевского… И этот дом, где теперь живу, кажется мне вымыслом, сном… А единственная моя реальность — здесь: «Солнце моей жизни Федор Достоевский»…

Он (повторяя). Ангел мой, Аня, что тебе больше всего по сердцу из написанного мною?

Она. «Преступление и наказание», Федя. Отец любил… И читал мне вслух в детстве.

Он (хрипло, после паузы). А какую сцену ты любишь больше всего? Только не спеши… Не погуби меня, голубчик Аня…

Она. Это когда Сонечка… просит Раскольникова — покаяться!..

Он (как от боли, вопит). А-а! Я знал, что ты это ответишь! (Молчание.) «Мы были… на бале… на бале… на бале…»

Она. Что с вами, Федя?

Он. «И с бала нас прогнали, прогнали, прогнали». (Хохочет.) «Прогнали по шеям…»

Прошло несколько дней. Та же гостиная. Федя один. Входит Актриса.

Она (берет трубку). Я только позвоню своей гримерше. (Набирает.) Алло!.. На юге продолжается хорошая погода… И я запрещаю им приезжать. Баста! Пусть сидят — и ждут моего решения. Все! (Кладет трубку.)

Он. Какая деспотка! По-моему, старуха, ты готовишься здесь задержаться?

Она. Ха-ха-ха!

Он. Видишь, я был прав. Я вполне успел бы написать твой портрет. Если бы… (Остановился.)

Она (не выдержав). Если бы… что?

Он (не отвечая). Задело! «Я диктовал роман «Игрок» с двенадцати до четырех часов. В перерывах мы пили чай и разговаривали». (Наливая чай из термоса.) И вновь: ваш любимый чай без клюквенного варенья!

Она. Ха-ха-ха! (Читает.) «Федор Михайлович с каждым днем относится ко мне все добрее. Он часто называл меня «голубчиком» (его любимое выражение), «доброй Анной Григорьевной»… Я перестала его бояться и говорила с ним свободно и откровенно. «Зачем же, Федор Михайлович, вы так часто вспоминаете об одних несчастьях? Расскажите, как вы были счастливы».

Он. «Счастлив? Да счастья у меня, голубчик Аня, еще не было… По крайней мере такого, о котором я постоянно мечтал… Я его только жду…»

Она. «Мне показалось странным, что этот человек в почти старых годах не имеет счастья…»

Он. «Мне предстоят сейчас три пути: или поехать на Восток, в Константинополь и Иерусалим, и, может быть, навсегда там остаться».

Она. «Или?»

Он. «Или поехать за границу на рулетку — и погрузиться всей душой в захватывающую страсть. (Помолчав.) Или, наконец, жениться во второй раз и искать радости и счастья в семье. Что бы вы мне посоветовали?»

Она. «Желания ехать на Восток или быть игроком показались мне неясными и как бы фантастическими».

Он. «Так вы думаете, добрая Анна Григорьевна, что я еще могу жениться, что за меня кто-нибудь согласится выйти? Но какую жену мне выбрать — умную или добрую?»

Она. «Конечно, умную».

Он. «Нет, уж если выбирать — возьму добрую. Чтобы она жалела меня и любила…» Как ты хорошо посмотрела, старуха. У тебя стал совсем Анин взгляд — тихий и кроткий. Если я уйду — кто позаботится о тебе?

Она. То есть как?! Почему — уйдете?!

Он. И еще я вот что думаю… Коли у тебя Анин взгляд… вдруг ты и есть — «голубчик Аня»!.. Вдруг ты была прежде совсем не пингвин и не камышовый медведь, а жена моя… Анна Григорьевна, которую я вновь обрел?

Она (механически). Ха-ха-ха!

Он. Подожди! Но что же тогда получается?.. Если я встретил тебя снова… через сто лет… значит… значит, я снова должен на тебе жениться?!