Шрифт:
В какой-то момент монах прервал его.
— Кажется, вы сейчас говорили, что в молодости делали долги: вы их вернули?
Дюрталь кивнул; приор сказал: «Хорошо» и продолжил:
— Были ли вы членом тайного общества? Дрались ли на дуэли? Я обязан спросить вас об этом, потому что такие грехи отпускает только Святейший. Нет? Прекрасно. — Он замолчал.
— Перед Богом я виновен во всем, — вновь заговорил Дюрталь. — Как я вам уже говорил вчера, после первого причастия я все забросил: молитву, литургию, словом, всё; я отрицал Бога, хулил Его; я совершенно потерял веру.
И он остановился.
Дело дошло до плотских грехов. Голос его ослабел.
— Здесь я не знаю, как лучше сказать, — проговорил он, давя слезы.
— Постойте, постойте, — ласково сказал монах, — вот вы вчера говорили, что совершали все, что относится к чрезвычайной злобе сладострастия.
— Так, отче. — Дрожащим голосом он спросил: — Надо ли мне говорить подробно?
— Нет, вовсе не надо. Я только спрошу вас, поскольку это грех уже иной природы: имел ли в вашем случае место грех с самим собой или с лицами того же пола?
— Только в коллеже, потом нет.
— Прелюбодействовали?
— Да.
— Должен ли я так понимать, что в отношениях с женщинами вы не избежали никакого излишества?
Дюрталь кивнул.
— Хорошо, достаточно.
Монах замолчал.
Дюрталь задыхался от омерзения; признание в этих гнусностях стоило ему немыслимо дорого; впрочем, все еще изнуренный стыдом, он вздохнул было — и вновь уронил лицо в ладони.
Явилось воспоминание о святотатстве, в которое втянула его госпожа Шантелув. {60}
Он пролепетал, что однажды из любопытства был на черной мессе, а затем, невольно, не желая того, осквернил гостию, которую схоронила в себе женщина, преданная сатанизму.
Приор слушал, не дрогнув ни мускулом.
— А потом вы продолжали бывать у этой женщины?
— Нет, меня это привело в ужас.
Траппист немного помолчал, подумал…
— Больше ничего?
— Кажется, я ничего не утаил, — ответил Дюрталь.
Исповедник пару минут помолчал, а потом задумчиво прошептал:
— Я еще больше вчерашнего поражен дивным чудом, которое Господь Бог совершил в вас.
Вы были больны, так больны, что поистине о душе вашей можно было сказать, как Марфа о Лазаре: Jam foetet [96] . Христос же, в некотором смысле, воскресил вас из мертвых. Но только не обманывайтесь! Обращение грешника — еще не исцеление, а лишь облегчение болезни, а выздоровление бывает иногда очень долгим — может длиться годы и годы.
96
Уже смердит (лат.).
Итак, вам должно с сего часа решиться вооружить себя против новых падений, употреблять все, что от вас зависит, для возвращения здоровья. Такой предупредительный курс лечения состоит из молитвы, таинства исповеди и Святого Причащения.
Молитва… Вы умеете молиться, ибо после такой бурной жизни, как ваша, вы не могли бы решиться отправиться сюда, если б прежде много не молились.
— Но так дурно!
— Дело не в том: ведь вы желали молиться хорошо. Исповедь… Она далась вам с большим трудом; теперь станет легче: вам уже не нужно вспоминать грехи, накопленные за долгие годы. Причащение беспокоит меня больше: можно опасаться, что, если вы победите плоть, бес будет поджидать вас именно там и прилагать силы удалить вас от таинства; он ведь прекрасно знает, что без сего божественного снадобья исцеление совершенно невозможно. Так что вам должно прилагать к этому все свое внимание.
Монах еще ненадолго задумался и продолжал:
— Святая Евхаристия… вам она совершенно по-особенному необходима, ибо вы будете несчастнее менее образованных, более простых людей. Вас будет мучить воображение. От него вы уже много согрешили, и в воздаяние оно заставит вас много страдать: станет полуоткрытой дверью вашей личности, через которую бес проникнет в вас и заполнит вас. Итак, неусыпно следите за этим и горячо молите Бога, чтобы пришел вам на помощь. Скажите, есть у вас четки?
— Нет, отче.
— Вы так это сказали, что, мне показалось, у вас какое-то отвращение к четкам.
— Признаюсь, этот механический способ читать молитвы меня несколько смущает; не знаю, право, но мне кажется, что уже через несколько секунд не смогу думать о том, что твержу; стану мямлить, запинаться, начну нести всякую чепуху…
— Вы видели отцов с детьми, — невозмутимо ответил приор. — Дети донимали их ласками, болтали невесть что, а отцам было в сладость их слушать! Отчего же вы думаете, что Господу, благому Отцу нашему, не нравится слушать детей Своих, даже если они сбиваются и бормочут глупости?