— Хлопот у нас, конечно, хоть отбавляй. И все почему? Народу кладут больше, чем коек в палатах. Вот и крутишься целый день. И больные тяжелые. Многие не ходячие…

Носовой было пятьдесят лет. У нее крупные грубоватые черты лица и жидкие кудряшки на голове. В отделении она работала пятнадцать лет.

— Иванова помните? — спросил следователь.

— А как же, — ответила старшая медсестра. — Очень даже хорошо помню… Он у нас за последние два года три раза лечился.

— Что вы можете сказать о последнем его пребывании? — задал вопрос следователь. — Когда лег в больницу? Когда выписался?

— Точной даты не помню. Столько времени прошло… Положили его последний раз в ноябре прошлого года, а выписали в январе этого.

— Тяжелое было состояние?

Носова пожала плечами:

— У нас по пустякам не прохлаждаются. Если посчитали нужным положить, значит, нуждался… Спросите врачей.

— А вы как считаете?

— Наше дело маленькое…

Шляхова удивила ее осторожность:

— Но Иванов был ходячий?

— В общем-то да.

«Снова неопределенность», — отметил про себя следователь.

— Значит, гулял… Мог выйти на улицу… — Олег Петрович как бы рассуждал про себя.

— По отделению ходил, — подтвердила Носова. — А вот насчет улицы не знаю.

— А не отлучался из клиники? — продолжал следователь. — Ну, на день, два?.. В частности, 11 декабря прошлого года?

— У нас на этот счет строго, — нахмурилась Носова. — Прознают, что не был на месте хоть одну ночь, тут же выписывают!

Об этом Шляхов уже слышал от других сотрудников и поэтому задал следующий вопрос:

— Скажите, пожалуйста, Иванова кто-нибудь навещал в клинике?

— Кажется, навещали, — подумав, ответила старшая медсестра. — Без этого не бывает.

— А кто именно, не помните?

— Точно сказать не могу… Какие-то мужчины, — после некоторой паузы сказала Носова. — У нас столько народу ходит — всех в лицо не запомнишь…

Как ни пытался Шляхов узнать у Носовой какие-нибудь приметы мужчин, посещавших Иванова, та ничего сообщить не могла. И вообще толку от ее показаний было мало. Допрос не дал ничего нового. Выходит, Иванов 11 декабря 1980 года был в больнице. Иначе, по ее словам, и не могло быть.

— А кто был у него лечащим врачом? — задал последний вопрос Шляхов.

— Жигалина, — ответила Носова. — Елена Захаровна. Замдиректора клиники…

«Может, она сообщит что-нибудь интересное?» — подумал Шляхов.

И в тот же день решил навестить заместителя директора клиники нервных заболеваний.

Кабинет Жигалиной располагался на первом этаже большого корпуса, прямо у входа. Шляхову пришлось некоторое время подождать его хозяйку. Он узнал ее сразу, хотя видел впервые. Наверное, по тому, как энергично зашла она в больничный коридор с улицы, на ходу расстегивая модное демисезонное пальто. Открывая дверь своим ключом, она бросила на Олега Петровича вопросительный взгляд.

— Я к вам, Елена Захаровна, — сказал Шляхов.

— Проходите, — кивнула Жигалина, но в кабинет зашла первой.

Комната была куда скромнее, чем у директора.

— По какому вопросу? — продолжала на ходу Жигалина, вешая пальто на крючок, прибитый к боковой стенке шкафа.

Шляхов представился, показал свое служебное удостоверение.

— Интересно, — усмехнулась Жигалина, — чем я могу быть полезной?

— Несколько вопросов насчет одного больного…

— Присаживайтесь, — показала она на стул.

Следователь сел. А Жигалина тем временем облачалась в белый халат и, застегивая пуговицы на манжетах, заметила:

— Пуговицы зачем-то придумали… Одна морока… Не умеют у нас рабочую одежду шить… Нелепо, правда?

— Но, наверное, удобнее, чем длинная мантия с мехом, — откликнулся Олег Петрович.

— Мантия? — удивилась хозяйка кабинета.

— Такова была униформа средневековых врачей, — пояснил Шляхов. — А во время чумных эпидемий они должны были надевать особую робу с устрашающей маской в виде зловещей птичьей головы…