Между тем национально-освободительное движение нарастало, и даже такая сильная личность, как Черчилль, с этим уже не могла ничего поделать. Обладая колоссальным авторитетом, У. Черчилль не мог действовать по собственной прихоти. И фактически ни один проект «обуздания» народных выступлений за социальную и национальную свободу реализован не был.

Итак, У. Черчилль был ярым врагом какой-либо свободы народа. А Ф. Рузвельт?

Франклин Делано Рузвельт— это единственный гражданин США, который четыре раза принимал присягу президента страны. Учитывая его личный вклад в достижение победы над агрессором в годы Второй мировой войны, можно себе представить величие этого человека, его авторитет в США и во всем мире. А вместе с его личным авторитетом, естественно, рос и авторитет страны. Как и у нас — с повышением авторитета лично Сталина — повышался и авторитет СССР.

Ну а как же Ф. Рузвельт относился не вообще к свободе, а к свободе народов? [430]

Рузвельт был весьма обаятельным, внешне любезным и в высшей степени деликатным человеком, которого могли с полным основанием называть «мистер-душка». Кстати, бытовало ласковое сокращенное его имя — ФДР, что означало: Франклин Делано Рузвельт. Но фактически он был весьма твердым и жестким. Внешне своего истинного настроения он ни при каких обстоятельствах не проявлял, был крайне скрытным и неоткровенным. Всегда свои карты держал от собеседника закрытыми, стараясь выудить из последнего все до дна, и лишь потом принимал решение. И даже если оно было очень суровым, то все равно подавалось вежливо приятным тоном.

И в молодости, и уже будучи президентом, Рузвельт по отношению к другим народам был просто беспощаден. Так, когда в 1914 году США напали на Мексику, то он открыто принародно заявил, что рано или поздно Соединенным Штатам пришлось бы вмешиваться в дела Мексики и наводить у них порядок во внутренней политической неразберихе. Такого не мог себе позволить даже президент, а Рузвельт это сделал, и никто его не оборвал, хотя он был всего лишь простым чиновником — помощником морского министра США.

А через четверть века, 1 сентября 1939 года, уже будучи президентом, Рузвельт получил из Парижа телефонный доклад своего посла во Франции о том, что ему сообщили из Варшавы о нападении Германии на Польшу. Немецкие дивизии вклинились далеко на ее территорию, идут тяжелые бои, а польскую столицу бомбят самолеты со свастикой. Как же отреагировал душка-президент на это тяжелейшее в мире событие? Как вел он себя, когда свобода народа, целого государства растаптывалась на глазах всего человечества? Этот «гуманист» срочно среди ночи вызвал к себе секретаря Белого дома и, не скрывая радости, сказал: [431]

— Прекрасно, Билл. Наконец-то свершилось. Да поможет нам Бог.

Можно представить дальнейшую логику Рузвельта: коль Гитлер напал на Польшу, то следует в дальнейшем ожидать, что Германия вступит в войну с Советским Союзом; следовательно, дальше надо ожидать развязывания войны с Японией с целью захвата советского Дальнего Востока. Таким образом, выпады Японии против США исключались, а это было то, что и надо Соединенным Штатам.

12 марта 1940 года Советский Союз подписывает мирный договор с Финляндией. Это совершенно не отвечает интересам США, поэтому Рузвельт отдает распоряжение о свертывании миротворческой деятельности и прекращении торговли с СССР.

Но с началом войны нацистской Германии против Советского Союза Рузвельт предпринял энергичные меры, чтобы Гитлер все свое внимание сосредоточил на Востоке, а не на Западе. В сентябре 1941 года в Москве состоялась тройственная (СССР — США — Англия) конференция министров иностранных дел, где были определены размеры взаимных поставок. При этом за получаемые военные материалы СССР расплачивался наличными.

Рузвельт был уверен, что германо-советская война определяет и военно-политический курс милитаристской Японии, который в этих условиях не может предусматривать столкновения Японии с Соединенными Штатами. А это было стержнем всей стратегии американской дипломатии. Поэтому не мотивы защиты свободы народов Европы и тем более СССР, а втягивание Германии в длительную войну с Советами и надежда на то, что в этой свалке окажется и Япония, у нее просто нет другого выхода, — вот где был главный мотив руководства США. Тем более что в октябре 1941 года в Японии пало либеральное правительство Ф. Коноэ, пытавшееся [432]маневрировать как во внутренней политике, так и на международной арене, а к власти пришел лидер «партии войны» кровожадный генерал X. Тодзио со своим агрессивным курсом.

С учетом того, что по заключению президента США вопрос о нападении Японии на СССР фактически уже предрешени что теперь дело лишь во времени, соответственно ориентируются и соответствующие политические и военные структуры США, в том числе командующий Тихоокеанским флотом адмирал Э. Киммель, штаб которого располагался на Гавайских островах. Но, оказывается, и великие люди ошибаются, особенно самовлюбленные.

В воскресное утро 7 декабря 1941 года Япония наносит по Гавайям удар величайшей силы. США сразу теряют практически весь Тихоокеанский флот. Только за первый день варварской воздушной бомбардировки японской авиацией главной военно-морской базы ВМС США было потоплено 4 линкора, 2 эсминца, 1 минный заградитель и повреждено 4 линкора, 3 крейсера, 1 эсминец. На аэродромах было уничтожено 272 боевых американских самолета. Потери личного состава составили до 3400 человек. Японский флот потерял всего лишь 29 самолетов и 5 сверхмалых подводных лодок. Япония сразу захватила стратегическую инициативу, завоевала господство на море и начала свободно проводить наступательные операции в Голландской Индии, Малайе и на Филиппинах. День нападения Японии на Тихоокеанский флот американцев стал днем позора для США.

Но это уже военная сторона дела. Что же касается этической и нравственной граней всей большой политики, построенной Рузвельтом, то она не может создавать ему ореола славы борца за свободу. Мир — свидетель тому, как он поначалу всячески уклонялся от объявления войны Германии, даже тогда, когда на [433] США напал союзник Германии — Япония. Что есть, то есть.

И все же, как бы мы его ни критиковали, он все-таки, в сравнении с Черчиллем, был менее агрессивен, когда речь шла о народах, борющихся за свободу и независимость.