Исцарапанные пальцы хватают за белоснежную ткань, отводят ее в сторону, обнажая грудь, и я, справившись с оцепенением, пытаюсь вцепиться ногтями в полубезумные глаза.

Пытаюсь… И вдруг с ужасом понимаю, что не могу пошевелить рукой!

Вскрикиваю… и слышу голос Бездушного:

– Ваша милость, это сон! Проснитесь…

– Сон? – трясущимися губами переспрашиваю я, открываю глаза и чувствую, что трясусь, как осиновый лист.

– Да…

В комнате, еле-еле освещенной отблесками света от почти прогоревших углей, фигура Крома, сидящего на краю моего ложа, кажется сгустком тьмы. Но я, скорее почувствовав, чем разглядев его десницу, хватаю ее обеими руками и прижимаю к себе: он – живой, теплый и может защитить меня от лесовиков.

Меченый понимает! Так как не выдергивает ее из моих пальцев, а еле слышно говорит:

– Я посижу рядом. Теперь все будет хорошо…

Вдыхаю, запоздало ощущаю смрад и с трудом сдерживаю рвущийся наружу стон: я – не дома, а в залитом кровью охотничьем домике! Наедине со слугой Бога-Отступника!!!

Выпускаю его теплые пальцы, пытаюсь отодвинуться подальше и вскрикиваю от боли – прядь волос, попавшая под мое же бедро, мешает шевелиться!

Кром встревоженно наклоняется ко мне и пытается понять, что вызвало этот вскрик.

Освобождаю волосы. Потом прислушиваюсь к приглушенному рычанию, повизгиванию и клацанью зубов, раздающимся снаружи, и перепуганно спрашиваю:

– Волки?

– Да… Стая вернулась.

Ежусь от накатившего озноба, закрываю глаза… и тут же их открываю: перед внутренним взором появляются окровавленные пасти и обезображенные человеческие останки.

– День-два – и уйдут, – успокаивает меня Бездушный.

«Уйдут, – содрогаясь от омерзения, мысленно поддакиваю ему я. – Когда сожрут лесовиков и обглодают их кости».

– Не бойтесь… – вздыхает он, наклоняется вперед, и я, решив, что он собирается встать и уйти к своей лавке, вскрикиваю:

– Не уходи! Ну, пожалуйста!!!

– Не уйду… – обещает он. И я, опустив взгляд, тянусь к его руке.

Так – не страшно.

Бездушный молчит.

И в его молчании нет ни презрения, ни усталости, ни недовольства – только сочувствие. Поэтому я еще сильнее сжимаю пальцы и закрываю глаза. Не для того, чтобы уснуть – просто, зажмурившись, легче убедить себя в том, что это рука папы.

А еще мне почему-то кажется, что так я смогу отвлечься от кошмарных воспоминаний.

Отвлекаюсь. Но почему-то вспоминаю не родителей, не брата, не безбедную жизнь в Атерне, а все того же Бездушного. Вернее, его посох. И вдруг понимаю, что за сутки с лишним, прошедшие с момента появления лесовиков, на нем не появилось ни одной новой зарубки.

И это нельзя объяснить ни слабостью Крома после Благословения Двуликого, ни болью в его снова закровившей ране: когда надо, он делает гораздо более тяжелые вещи: разжигает очаг, готовит еду и даже колет дрова.

А еще я понимаю, что Кром не испытывает никакого облегчения от выпитых душ – наткнувшись взглядом на засохшие пятна крови, он хмурится, играет желваками, раздувает ноздри. Может виновато посмотреть на меня. Так, словно считает себя ответственным за появление лесовиков. Но не улыбается. Никогда.

При этом он прикасается к Посоху Тьмы так же часто, как и раньше. Разве что теперь проводит пальцами не по уже имеющимся зарубкам, а по той части Пути, которая пока чистая.

А ведь, если верить словам брата Димитрия, после такого количества убийств он просто обязан млеть от счастья! Или… нет – лесовиков было много. Значит, он должен завершить свой Путь и отправиться к Двуликому за Темным Посмертием.

Должен. Но до сих пор не отправился. И не млеет…

«Может, он совсем не Бездушный? – спрашиваю себя я. Потом вспоминаю про амулет Бога-Отступника, виденный во время его перевязок, про Посох Тьмы, повторяю название Благословения, выпившего из Крома все силы, и тут же отвечаю: – Да нет, Бездушный. Но совсем не похожий на тех, о которых рассказывают братья во Свете…»

Представляю себе взгляд Крома. Тот самый, которым он смотрит на меня, когда думает, что я сплю. И вдруг понимаю, что уже не боюсь. Ни его самого, ни Бездны, которая живет в его глазах.

Ужасаюсь своим мыслям, пытаюсь представить себя в круге, расчерченном перевернутыми рунами, и мысленно фыркаю: Меченый видит во мне все, что угодно, только не жертву!

«Все, что угодно – это кого? – спрашиваю себя я. – Мать? Жену? Ребенка?»

Фыркаю снова – в матери я ему не гожусь. В жены – тоже. Да и похоти в нем ни на копье. В дочери? В дочери – возможно…