«Дичится меня. А отчего?.. Ужель Федора стыдится?» – раздумывала Агата.

Иван в курене показывался редко: все больше пропадал на крепостных стенах. Казаки, наблюдая за его ловкой, сноровистой работой, гутарили меж собой:

– Лихой казак Болотников. Дюже знатно галеры взорвал.

– Лихой и головой разумен. Струги-то он припрятать надоумил. Вот и сгодились.

– И душой не корыстен, на деньгу не падок. Все богатство на нем. Славный казак!

– Славный, не чета Богдану Васильеву. Тот и в сечу не кинется, и на деньгу лют. Хитер да лукав.

– Люб нам Болотников. Вот бы кого раздорским атаманом.

– А что? Возьмем и крикнем!..

Разговоры дошли до Васильева: всюду имел он глаза и уши.

«В силу входит Болотников, в большую силу, – раздумывал Богдан Васильев. – Ишь, как казаки о нем загутарили. А все та ночная вылазка… Уцелел, гультяй! Мекал, вместе с турками подорвется, а он живым вернулся да еще семь бочек пороха приволок. Ныне гоголем ходит, казаки за него хоть в пекло. Атаманом раздорским, вишь ли, помышляют крикнуть. И крикнут! Теперь тут вся голытьба собралась. Надо домовитых позвать да крепко погутарить».

Около двух месяцев станицы оставались в Раздорах, и вот наступил час, когда Богдан Васильев скинул перед воинством свою бобровую трухменку.

– Любо порадели, атаманы-молодцы! – Не забудет вольный Дон вашей помощи. Крепость стала краше прежней. Не взять ее ни поганому ордынцу, ни турецкому янычару. Спасибо вам, казаки! – Васильев поклонился на все четыре стороны и продолжал. – Ноне большого набега ждать не придется, но ухо держи востро. Степняки и малым наскоком наделают беды. Быть всем настороже! Потому прошу всех станичных атаманов стоять на дозорах крепко и нести сторожевую службу так же ладно, как и допрежь несли. С богом, донцы!

Болотников протолкался к помосту, снял шапку; строгие глаза его остановились на Васильеве. Тот приметил, насторожился: что-то вывернет родниковский атаман?

– Выходит, по станицам разбежимся?

– По станицам, Болотников. Ты добро повоевал, – омягчил голос Васильев. – Станице твоей особый поклон. Знатные у тебя казаки!

– В Раздорах все лихо воевали, атаман. Каждому казаку надо земно поклониться.

– Любо, Болотников! – воскликнул круг.

Иван поднял руку, и на майдане стало тихо.

– Покумекать надо, братья-казаки. Стоит ли нам по степи разбредаться? Стоит ли нам под татарином стоять?

Васильев недовольно покачал головой.

– Худо гутаришь, Болотников. Нешто степь без дозоров оставим?

– Так на Дону не водится! – крикнул раздорский писарь Устин Неверков.

– Без дозоров не бывать Полю! – поддакнула старшина.

Болотников вновь поднял руку, укрощая майдан.

– Не о дозорах речь. Малые сторожи в степях оставим, а вот всему войску идти по станицам не с руки. Худое из нас воинство. Глянь, донцы, на кого мы похожи. Рваные, драные! Ни зипунов, ни порток, срам нечем прикрыть.

– Верно, Болотников! – дружно отозвалась поволь-ница.

– Пообносились хуже некуда, батько! – обнажая из-под ветхого зипуна голый пуп, воскликнул Секира.

– А чем кормиться станем? – напирал на раздорского атамана Болотников. – Нет у нас ни хлеба, ни соли, ни вина. Святым духом сыт не будешь. А чем от поганого отбиваться? Ни свинца, ни пороху, ни ядер. На одну саблю положиться?

Круг поддержал:

– Дело, атаман!

– Не хотим голодом сидеть!

– Зипунов, хлеба и зелья!

Долго галдели, покуда Васильев трижды не стукнул булавой по перильцу.

– Ведаю ваши беды, атаманы-молодцы. Ведаю! О том я цареву посланнику Куракину гутарил. Обещал он высказать государю о нашей нужде. Великое мы дело содеяли – ордынца в Поле не пустили. Авось и пришлет Федор Иванович нам жалованье.

– Держался авоська за небоську, да оба в воду упали! – усмешливо бросил Болотников и, дерзкий, горячий взбежал на помост. – Я вот что мыслю, донцы. Из «авоськи» мы не первый год кормимся. Довольно на царево жалованье уповать. Надо самим зипуны добыть. У бояр да купцов всего вдосталь. Тряхнем богатеев!

– Тряхнем, батько!

– Айда за зипунами!

То кричала донская голытьба, домовитые же молчали. Молча хмурил лоб и Богдан Васильев. В эти минуты он не знал, на что и решиться. Еще перед осадой он мыслил избавиться от бунташной голытьбы.

«Как от поганых отобьемся, так всю крамольную по-вольницу с Дону долой! Пусть ее царево войско поколотит», раздумывал он. Но после осады мысли его поиз-менились. «Орду на Русь не пустили, тридцать тыщ войска у Раздор задержали. Царь смилостивится, казной пожалует. Будут нам и зипуны, и деньги, и вино, и зелье. Немалый куш старшине перепадет. Но ежели голытьба в разбой ударится, либо азовцев почнет задорить – не быть на Дону царева жалованья. Государь пуще прежнего осерчает. Надо выждать, хотя бы недель шесть-семь тихо просидеть. Опосля же и голытьба может выступать, пусть ворует на свою голову. И с казной буду, и от мятежных людей избавлюсь… Но как теперь голытьбу уломать?»