Комета. Медовая жемчужина.

Жемчужину на ладони шарлатана он отлично помнил. Помнил, как та разлетелась в пыль, когда Бизоатон навел заклятие неизменности.

Мертвые не лгут. Шарлатан утверждает, что все заклятия свои развоплотил в момент смерти. А что это значит? Что Хоакина зачаровал кто-то другой.

Фортиссимо лишь доставил проклятую жемчужину по месту назначения.

Все улики указывают на его преосвященство. Он передал Бизоатону заколдованную жемчужину. Превратил Хоакина в вечного капитана стрелков. Что ж… Жрец в Доннельфаме. Его не надо искать и преследовать, чтобы узнать тайну. Он здесь.

Интересно, если он погибнет – его заклинания развеются? Или у жрецов это происходит как-то иначе? Скажем, заклинания творятся волею бога, которому служит жрец. Тогда от его преосвященства ничего не зависит. Придется искать божество, выяснять, кому на самом деле посвящены террокские храмы.

Понемногу мысли Хоакина сбились на вчерашний разговор с Ойленом. Тут тоже было над чем поразмыслить.

Действительно, у вольных стрелков нет цели. Жизнь их бессмысленна и пуста. «Отнять у богатых и раздать бедным» – разве в этом смысл существования? Да и может ли справедливость выражаться обычной дележкой?

Кукольные домики Доннельфама вынырнули из-за пригорка неожиданно. Красные черепичные крыши, золотые петушки и запутанные ажурные флюгера над башнями. А над ними – празднично синее небо с завитушками облаков. Мостовая будто вымыта с яичным мылом. И повсюду – доннельфамские флаги, цветастые фонарики, гирлянды из хвои с розовыми огоньками петуний.

– Гляди. – Ойлен тронул Хоакина за локоть. – Процессия. К чему бы это?

– Может, праздник у них какой, – Хоакин вынырнул из тягостных размышлений. – Не зря же они ярмарку устраивают.

– Рожи у святых братьев – одна другой краше. Словно выставка грехов смертных. И смотрят так, будто запором мучаются.

– Ты злой, Ойлен. И как только тебя в шутах терпят? Вон, смотри: тот, с драконьей хоругвью, – вполне веселый малый. Только нос сломан.

– Ага. Хоть сейчас в исповедники. Бюргерской дочке.

Хоакин расхохотался. Уж что-что, а на роль исповедника здоровяк в малиновой рясе никак не подходил. Скорее наоборот – встреться с ним девица, и у нее появился бы повод для исповеди. Остальные братья оказались ему под стать: мордатые, свирепые. С иссеченными шрамами бровями, кривыми носами, уши – что твоя шумовка. Ни мечей, ни луков при них не оказалось. Но сбитые костяшки на руках говорили сами за себя.

Боевые монахи. И не местные – будь в окрестностях Доннельфама монастырь, Хоакин бы знал.

– Откуда птицы? – спросил Тальберт у привалившегося к забору оборванца. – Высокого полета?

– Личная стража его преосвященства. Почитай, каждый день кругами ходят, – лениво ответил тот.

– Понятно. А где горожане? Ярмарка?

– Там. – Грязный палец указал вдоль забора. – Все брюхгерство собралось. Жратвы, бухла – во! Всех угощают. – Оборванец отвернулся к забору и демонстративно засвистел носом. Потрепанная шляпа сползла бродяге на лицо, словно огромная корзина из-под картошки.

Стрелки переглянулись:

– Пойдем. Узнаем, что к чему. Что празднуют, почему о нас забыли.

И они двинулись в ту сторону, куда указал бродяга. Скоро стала слышна разноголосица базарной толпы. До слуха Истессо донеслись обрывки музыки, нестройное пиликанье скрипок, хриплый рев трубы. Где-то гулко ухал барабан.

– Дамы и господа! Доннельфамцы и доннельфамки! Все сюда! – гремело над разношерстной толпой.

Хоакин вытянул шею, стараясь понять, откуда доносятся выкрики. Наконец ему удалось разглядеть линялый навес с фиолетовыми полосами. Над навесом плескался флаг – точная копия монашеской хоругви. Огромный дракон и скачущий рядом рыцарь с поднятым копьем.

– Ужасно крамольное и непредсказуемо запрещенное представление! Сплошная оппозиция властям! «Ланселот и епископша в шкафу!» Всего пять денье! – надрывался зазывала с испитым львиным лицом и спутанной гривой. – Дети и политические диссиденты за полцены.

Выкрики перемежались рокотом барабана. Коротышка шахинпадец с вислыми усами от души лупил по платанной коже. Когда зазывала уставал орать, девчушка в полумаске, выцветшей блузке и клетчатой юбке обходила толпу с подносом в руках. На вид ей было лет двенадцать. Держалась она с уверенностью заправской актрисы.

– Спешите! Не пожалеете! Только одно представление!

Хоакин едва поспевал за Тальбертом. Скульптор чувствовал себя в толчее уверенно, как летяга в листве. Былая жизнерадостность вернулась к нему.

– Эй, красотка, – крикнул он белобрысой девушке, похожей на белочку, – где стрелки из лука состязаются?!

– Ты стрелок, что ли? – усмехнулась та. – Пожалуй, тебя такого с руками оторвут. Эй, эй! Что ты делаешь?!

– Прячу руки, чтобы не оторвали.

– Нахал! – Звонко ударила пощечина. – Негодяй!