— Я вполне могу стоять сам. — Но, как только он выпрямился, комната плавно повернулась вокруг него. Ему даже понравилось. — Ого! — Он выставил руку. — Я в порядке. Вот только найду равновесие.

— Ну, дай мне знать, когда найдешь. — Дарси поморщилась, увидев почти пустую бутылку и только сейчас поняв, сколько виски они влили в парня. — Ты вел себя как герой, а мы так жестоко с тобой обошлись. Сейчас доберемся до паба и покормим тебя. Держу пари, тебе понравится что-нибудь горячее в животе.

— Ты. Ты уже у меня в животе, и в голове, и везде, черт побери. Эйдан меня поцеловал, теперь твоя очередь.

— И до этого доберемся в свое время. — Дарси положила руку ему на талию, он дружески обнял ее за плечи, и, спотыкаясь, они добрели до прихожей.

— Давай взглянем на ребенка. Я с, ума схожу по детям. — Тревор попытался двинуться в сторону спальни, но Дарси решительно повела его к двери.

— Ты что, шутишь? Малышка сейчас спит, как ангелочек, и Джуд нуждается в отдыхе, а утром мы их обязательно навестим.

Дарси открыла дверь, и волна свежего воздуха чуть не сбила Тревора с ног.

— Ах, какая ночь!

— Предупреждаю, если ты вырубишься, я тебя поднимать не стану. — Несмотря на угрозу, она ухватила его покрепче.

— Не собираюсь я вырубаться. Я прекрасно себя чувствую.

Небо очистилось и мерцало тысячами звезд, как будто и не было никакой бури.

— Послушай, музыка. Из паба. — Тревор остановился, прижал Дарси к себе. — Что это за песня? О, я ее знаю. — Он сосредоточился, его взгляд прояснился, и вдруг, к изумлению Дарси, он запел, и она начала подпевать ему. Их голоса зазвучали в удивительной гармонии и друг с другом, и с этим звездным небом, и с долетавшим с моря прохладным ветром.

Тревор ухмыльнулся и, повернувшись, крепко сжал Дарси в объятиях.

— Я всегда думаю о тебе, когда ее слышу.

— Пожалуй, я приму это за комплимент. А я не знала, что ты умеешь петь, Тревор Маги. У тебя красивый и сильный голос. Что еще ты утаиваешь от меня?

— И до этого доберемся в свое время. Дарси рассмеялась, высвободившись из его объятий, и повела дальше.

— Я на это рассчитываю.

В окутавшей его туманной пелене расплывалось все: лица, голоса, жесты. Он потерял счет полным пивным кружкам, которые попадали в его руки, и дружеским хлопкам по спине. Но он помнил, что его целовали. Неоднократно.

Многие плакали. Он смертельно боялся, что был одним из них.

А еще там пели, и он спел соло, вот это он понял точно. И танцевали, кажется, и он кружился в танце со своим главным электриком, дородным мужчиной с татуировками. И, кажется, он толкнул речь.

В какой-то момент Дарси выдернула его из хаоса и втащила в кухню, налила ему супа. А может, он уронил голову в миску? Вот это помнилось смутно.

Зато он точно помнил, что пытался повалить Дарси на пол, что было отличной задумкой, если бы на кухне не крутился Шон и если бы в итоге бой не выиграла женщина, весившая на добрых пятьдесят фунтов меньше его.

Боже милостивый! Он напился до бесчувствия.

Разумеется, ему и раньше случалось напиваться. Он же учился в колледже в конце концов. Под настроение он мог хорошенько выпить и не испортить вечеринку. Только на этот раз все было иначе, правда, он не помнил всех подробностей. К сожалению.

Однако кое-что он помнил ясно. Кристально ясно.

Дарси вела его к кровати, а он спотыкался и, да, все еще пел — даже вспоминать неловко — приторно-сентиментальную песню «Роза нашего городка» и где-то между куплетами долго объяснял Дарси, что дочь кузины его мамы в восьмидесятых годах была Розой города Чикаго.

А когда он упал ничком на кровать, то сделал Дарси такое непристойное — совсем не в его стиле — предложение, что любая другая женщина на ее месте избила бы его до смерти. А Дарси расхохоталась и заметила, что мужчины в его состоянии вовсе не так хороши, как думают, и лучше бы ему побыстрее заснуть.

Он поверил ей и, мгновенно отключившись, спас себя от неминуемого унижения.

Однако сейчас он лежал в темноте абсолютно трезвый, с половиной песчаных пляжей Ардмора во рту и с полным составом танцевального ансамбля «Риверданс», отбивающим чечетку, в его бедной многострадальной голове. И не в силах пошевелиться, он всей душой мечтал о забвении.