Только сельский житель может понять эту музыку сенокоса, когда десятка два косарей возьмут в руки сверкающие в утренних лучах косы, взмахнут ими, и разольётся по лугам: шу-шу, шу-шу, шу-шу…

Но самый большой праздник для косаря, когда заметит в степи знакомую косынку.

— Иван, твоя уже обед несёт. А моя, видать, заблудилась…

Иванова, разрумяненная, веселоглазая, развяжет узелок, и такая вкуснота разнесётся по сенокосу! Довольный косарь заработает ложкой, а его Марина на свеженьком сене сидит, подобрав под себя загорелые ноги, и влюблёнными глазами смотрит не насмотрится на своего косаря и мужа.

— Спасибо, Марина…

Скрипнула старчески калитка. Гриша выглянул в окно.

— Кто там? — спросила мать, не поднимая головы. Она сидела всё так же у припечка на табуретке, латая старый мешок.

— Оля идёт! — обрадовался Гриша.

— Какая Оля?

На полу зашевелилась бабуся, прошамкала:

— Я и то узнала — пионервожатая Гришина, Ольга. Теперь её почтальоном поставили.

С тех пор, как началась война, слово «почтальон» стало чуть ли не самым главным, желаемым и тревожным. В селе почтальона ждали каждый день…

Мать нервно комкала мешок, а бабуся даже остановила прялку.

Девушка долго гремела щеколдой на двери.

— Выйди, Гриша, — кивнула мать. — Чего она там возится…

Не успел мальчишка соскочить с лавки, как дверь, жалобно скрипнув, отворилась.

— Здравствуйте, — тихо произнесла Оля и остановилась у порога, не решаясь шагнуть дальше.

Все насторожённо смотрели на девушку и не узнавали её. Всегда весёлая, улыбчивая, сейчас она стояла бледная, глаза отводила.

— Проходи, голубка, проходи, — отозвалась бабуся. — Чего ж это ты, будто нищая, у порога? Иди, посиди на лавке. А то небось набегалась? Пускай ноги для дороги, а в хате просим садиться.

Девушка как-то неуверенно сделала шаг-второй, осторожно присела на лавку, словно лавка была шаткой и ломкой.

«Чего это она такая?» — удивился Гриша.

Бабуся положила моток пряжи на пол, привстала.

— Уж не захворала ли ты, детка? Как с креста снятая…

Оля покачала головой, отвернулась к окну. И это молчание встревожило Гришу.

Она, казалось, целую вечность копалась в своей большой сумке, шелестела бумагами. Наконец нашла, подала матери.

— Вот… возьмите…

И так посмотрела на неё, будто сказала: «Но я, тётенька, не виновата в том, что там написано».

Мать встала с табуретки, взяла казённую бумажку, без конверта. Рука её мелко дрожала.

Бабуся, босая, встревоженная, поковыляла к Марине.

— Ну, читай уже… Чего ж ты…

Мать никак не решалась взглянуть на бумажку, которая дрожала в её руках. Но вот всё-таки собралась с духом, скользнула взглядом по казённым печатным строчкам, где было два окошка: одно для фамилии — кому посылают письмо, второе — про кого пишут. Стояли две фамилии: её — Мовчан, и его — Мовчан. Когда увидела во втором оконце слово «Мовчан», крикнула, словно ночная птица, и сразу обмякла, села на пол. Листик с напечатанными буквами отлетел к припечку.

Оля метнулась к шкафчику с посудой, схватила кувшин, набрала в него воды, опустилась на колени возле Гришиной матери.

Зубы застучали о кувшин. Мать тихо застонала, открыла глаза, едва слышно произнесла:

— Гриша! Где Гриша?

У мальчишки мурашки побежали по спине.

— Я здесь, мама.

— Где ты, Гриша?

— Я здесь, мама.

Она снова закрыла глаза, задёргалась, шевельнула губами:

— Сиротки вы мои.

Сиротки? Почему сиротки? Может, послышалось ему?

Оля трясла Гришину мать за плечи, шептала:

— Хватит, ну хватит, тётенька… Не у вас одних. Вон и соседу нашему… А может, это ещё и не так. И ошибочно присылают…

— Свят, свят, свят, — прошептала бабуся и, держась за припечек, вернулась к прялке.

Гриша слышал — приносила Оля похоронки некоторым. Но разве можно принести такое в их хату? Разве можно представить своего отца убитым? Гриша кинулся к бабусе.

Баба Оришка сидела на лавке окаменело, неподвижно. Она не плакала, не голосила. Она смотрела застывшими, стеклянными глазами куда-то за хату, за леса и луга, словно видела за теми синими лесами что-то, чего другие не могли увидеть.

Гришина мать, опираясь на Олю, тяжело поднялась на ноги, глянула на бабушку.

— Мама! — протянула к свекрови руки, испуганная её неживым взглядом. — Мама, ну скажите хоть слово!

Гриша осторожно прикоснулся к бабусиному плечу, попросил тоже:

— Ну скажите что-нибудь.

— Отняло, — выдохнула одно слово.

— Что отняло?

Бабуся пошевелила сморщенными губами:

— Ноги у меня отняло, Марина.

С трудом повернула голову к Грише, с трудом подняла руку, точно слепая, нащупала его русый чуб, вяло разлохматила волосы.