Однако первое, жалкое, впечатление прошло, когда Духарев, вслед за Добрыней, вошел в дом.

Внутри изба смотрелась куда основательней, чем снаружи. И – небедно. Шкуры на стенах, посуда не только глиняная, но и медная. И оружие имелось: два охотничьих лука без тетив, копья-рогатины. Даже боевая секира наличествовала.

В доме суетились бабы. Сдвигали лавки, накрывали на стол, переливали мед из корчаги в кувшины…

Мужиков – ни одного. Только малолетние пацанчики.

– Люди где? – спросил Добрыня, опростав поднесенную чашу.

– В лесу промышляют, боярин, – ответила дебелая тетка лет под пятьдесят. Надо полагать, главная по избе.

– Что так? – недовольно проворчал Добрыня. – Велел же, чтоб ждали.

– Так и ждем, – спокойно ответила тетка. – Дичинка свежая будет на угощение, рыбка…

– Пойдем-ка на воздух, воевода, – сказал Духарев Добрыне. – Хочу еще разок оглядеться.

– Наглядишься еще, – отозвался Добрыня. – Все твое же.

Но из избы вышел.

А в селище как раз заезжали посланные за поросятами. С добычей, естественно.

– Илья где? – опередив Духарева, спросил Равдаг.

– За свинкой погнался, – ответил один из воев, Фроди, старший сын киевского нурмана Хриси, взятый в отроки год назад, белокурый и синеглазый красавец, обещавший вскоре выйти в отменные вои.

– А вы – что же?

– А мы – нет, – ухмыльнулся Фроди. – Чаю: со свинкой-то он и один управится. Вот, кабы девка, тогда б я в охотку пособил!

Фроси хорохорился. Но – имел право. Они с Ильей с недавнего времени друзья – не разлей вода. После того как Илья нахального нурманчика малость поучил уважению, как следует изваляв в пыли.

Равдаг вопросительно взглянул на Духарева: может, послать кого? Но Сергей Иванович отрицательно покачал головой.

– Что скажешь? – спросил Добрыня. – Годное место для города?

– Леса на частокол хватит, – ответил Духарев. – Людей маловато.

– Найдешь?

– Найду. Тут, чай, не Дикое Поле. Мирных смердов посажу на землю. Здешних тоже не обижу. Вот там пристань поставлю… – Сергей Иванович задумался: – …Нет, лучше дно углублю. А на том холме, где идол торчит, церковь поставлю.

– Не боишься, что местные за бога своего обидятся? – спросил Добрыня.

Сергей Иванович усмехнулся.

– Да пусть бы и обижались. Но не будут. Это не их божок. Так, для гостей проезжих.

– Почему так думаешь? – заинтересовался Добрыня.

– А ты поезжай да посмотри, что ему принесли. Всё старое да ненужное. А их боги – лесные. В лесу и спрятаны. Но я их найду. Попозже. Когда укреплюсь немного.

– А сумеешь? – усомнился полянин Добрыня. – Лесовики свое прятать умеют. И ведают о том лишь немногие.

– Вот немногие покажут, – пообещал Духарев. – Уж я того, ведающего, как-нибудь признаю.

Добрыня, отвернувшись, украдкой перекрестился.

Сергея Ивановича это позабавило. В отличие от многих, Добрыня принял Христа истово, но от старых суеверий не избавился. У Духарева же, несмотря на его давнее христианское вероисповедание, была репутация ведуна. А ведунов, колдунов и прочих им подобных епископ византийский клеймил в каждой проповеди. И, напрочь забыв о христианской кротости, призывал бить бесовских отродий беспощадно… И тем еще более усугублял суеверный страх паствы.

Духарев не стал объяснять дяде великого князя, что для распознавания местных жрецов никакого ведовства не требуется. Одежка, лик и специфический набор «украшений» выдают их так же легко, как борода, ряса и нагрудный крест – христианского священника. А если кому-то из языческих пастырей вдруг взбредет в голову замаскироваться (что маловероятно), то его все равно выдаст особая речь и еще вернее – отношение к нему местных язычников.

Добрыня не рискнул уточнять, каким именно образом Духарев намерен получить от жрецов нужную информацию. Другое спросил:

– А что с капищем сделаешь? Сожжешь? – спросил он.

Духарев покачал головой.

– А смысл? Одно сожгу – два новых построят. Деревьев в лесу хватит. А то и вовсе сбегут, а мне люди нужны. Я им силу покажу. Свою и Бога нашего. Церковь построю, священника поставлю такого, что по-нашему говорит и опыт обращения имеет. Есть у меня такой на примете. И покрестятся мои смерды сами, без крови и принуждения.

– Считаешь, Владимир неправ был, когда народ киевский силой к Христу пригнал? – Добрыня недобро прищурился.