— Вот раззява! Хлеб забыл! Я мигом.

Захлопнув за собой входную дверь — вдруг Гриня тоже вздумает вернуться, — мальчик метнулся на балкон. Провёл рукой в столе и облегчённо вздохнул: пакет с жуткими ножами лежал на месте. С лёгким сердцем Серёжа вновь сбежал во двор, где его терпеливо поджидал Гриня.

Скальпель с ланцетом и скорняжный нож Гриня брать с собой не стал. Они ему пока не понадобятся. На этот раз. С первого взгляда на этого мальчика Гриня знал: следующая жизнь, которая войдёт в него, будет жизнью Серёжи. Такого чудесного объекта у него ещё не было: молодость, здоровье, весёлый счастливый характер, чистота мыслей, открытое сердце. Нет, упустить всё это просто невозможно!

Гриню не смущало то, что его знает в лицо отец мальчика. Он и не станет скрываться. Сумеет всё сделать так, чтоб остаться вне подозрений. Он великий мистификатор. Чтобы не случилось, его никто никогда ни в чём не заподозрил. Как тогда — при смерти бабушки.

У осиротевшего мальчика шикарную родительскую квартиру забрали. Но городские власти всё-таки не обидели сынишку своего погибшего коллеги: он был прописан в новом доме, в хорошей однокомнатной квартире «улучшенной планировки». Там и правда была большая прихожая, вместительная кухня, раздельные ванна и туалет, балкон-лоджия. Бабушка была довольна.

— Зачем нам хоромы! — говорила она. — А эта квартира в самый раз мне и мальцу.

Как опекунша, она тоже там прописалась. Свой частный дом на окраинном городском посёлке она сдала квартирантам. Не из-за денег — бабушка не была корыстной, — а чтоб был присмотр и за домом, и за садом. Сама же с Гриней стала жить в квартире: очень ей нравились бытовые удобства, лифт и мусоропровод. Да и работа была совсем рядом с квартирой — десять минут ходьбы.

Когда бабушка оформляла опекунство над Гриней, отцы города расщедрились: дали сироте повышенное денежное содержание, возможность пользоваться номенклатурным продуктовым магазином, а также устроили бабушку на хорошую работу — в лучшую больницу, где лечилось всё городское начальство. Кое-кто из друзей погибшего Грининого отца знал, что домохранительница Ульяна Антоновна отличная медсестра. Это было так: помимо ведения хозяйства, бабушка ещё и лечила всех домочадцев, если, конечно, не требовалось вмешательство настоящего врача.

«Медицинская сестра» — было основной профессией бабушки. В больнице она недолго поработала в хирургическом отделении, а потом перешла в анатомическое, или, попросту говоря, в морг. Летом, когда Гриня перешёл из первого во второй класс, бабушка не стала отправлять его ни в пионерский лагерь, ни в санаторий, хотя путёвку для мальчика практически в любое место ей помогли бы достать. Нет, она непреклонно отвергала возможность остаться мальчику одному в детском коллективе.

— Хулиганству и вранью тебя там научат, — сказала, как отрезала. — А то ещё и разврату. Всякие пионервожатые да воспитатели друг с другом паруются на глазах у детей, а то и мальцов совращают. Знаю я эту публику!

Бабушка никогда не была замужем. Однако на интимные темы говорила с Гриней не стесняясь, невзирая на его юный возраст. Говорила грубо, откровенно. Так, например, она рассказала мальчику, как её, семнадцатилетнюю, работавшую посудомойкой в гарнизонной столовой, изнасиловали два солдата.

— Подстерегли, когда я выносила из кухни на задний двор, в сарай свинье помои, там же, в сарае, и поизголялись. Один сунул в зад, а другой в рот погань свою. Было бы это сейчас, я бы сжала зубы изо всех сил, откусила бы! А тогда, что ж, девчонка была, испугалась, от страху да оттого, что рот закрыт был, и крикнуть не могла. Потом убежали, бросили меня. А я, как пришла в себя, так сразу к их командиру, к майору прямиком. Насильники мои, небось, не сомневались: побоится девка позору, смолчит. Не на ту напали: я рассказала да указала на них — заприметила ещё раньше, как зырили на меня, облизываясь. А врач гарнизонный подтвердил: да, жестокое насилие имело место. Вот трибунал их быстренько к стенке и поставил — в те времена порядок был, закон строгий и справедливый. На очной ставке они слёзно умоляли меня простить их, оба жениться обещали. Да только я их ненавидела.

Слепой ненависти ко всем мужчинам бабушка не стала испытывать. Она, например, очень хорошо вспоминала того самого майора и гарнизонного врача.

— Они меня устроили в лазарет работать. А через два года путёвку на учёбу дали в фельдшерское училище. И относились всегда ко мне уважительно, по-доброму. А остальные — кто как. Кто жертвой, а кто и убийцей считал, да только мысли такие свои старался скрыть. Только от меня не скроешь — насквозь видела. Такие меня боялись, а если уж попадали ко мне на укол — дрожали, штаны спустить не решались. Словно я им или яд вколю, или тоже в насильстве обвиню.

Бабушка смеялась от этих своих воспоминаний. А у Грини сердце сжималось: он тоже до смерти боялся бабушкиных уколов. А колоть она очень любила, чуть заболел — давай укол! И малец лежал на животе, как парализованный кролик: умирая от страха и не имея сил отвести глаз от бабушки, от её рук. Вот она одним резким движением сворачивает головку ампуле, вот опускает туда шприц и медленно тянет поршень. Вот поднимает вверх иглу и брызжет фонтанчиком жидкости, сужая при этом глаза и оскаливая зубы. Потом опускает взгляд на маленькое сжавшееся тельце с оголёнными ягодицами, и лицо её каменеет…

Может, и не стала бабушка ненавидеть всех мужчин, но замуж так никогда и не выходила, храня отвращение ко «всякой кобельей мерзости и пакости».

— Ты тоже из этой породы, — говорила она Грине. — Отец у тебя был кобель отменный, а уж о матери говорить нечего. У неё словно течка круглый год не прекращалась. Ты, наследничек, тоже таким будешь.

— Нет! — у Грини на глаза наворачивались слёзы. — Я не буду таким!

— Будешь, куда денешься, придёт время. Да только с детства развращать тебя не дам! Никаких лагерей и санаториев!