– Чего он хоть болтает-то? – спросил Шаламов.

– Везде одно и то же… Будто они поймали «исконных врагов народа Ямато», и теперь все японцы могут наглядно убедиться, сколько в наших сердцах злобы и зависти.

– Какая ж у меня злость? И какая зависть? – удивлялся Шаламов. – Я сам по себе в России, они сами по себе в Японии. Мне с ихних огородов все равно не бывать сытым… ну их!

В вагоне поезда, жестоко осмеянные пассажирами, беглецы увидели молодую японку, плачущую о их судьбе, и догадались, что, наверное, у нее муж или жених в русском плену.

– Спасибо тебе, дамочка, – сказал Шаламов японке, и она, будто поняв его, кивнула головою, глотая слезы…

Скоро выяснилось, что в Мацуями их не вернут. Японцы решили изолировать беглецов от привычной среды их товарищей по несчастью. Им предстояло прибыть в Фукуока на острове Кюсю. Спорить, конечно, было бесполезно. Как и в день побега, хлестал проливной дождь, когда русских доставили в контору военнопленных города Фукуока. Беглецов замкнули в карцере без окон, швырнули связку тощих одеял, но спать не давали. Всю ночь часовые, проходя мимо карцера, считали своим воинским долгом дубасить прикладами в двери. Утром их навестил старенький майор Кодама, и на вопрос Панафидина, долго ли им тут сидеть, он ответил: «На время».

– На какое же время? – допытывался мичман.

– На время, – повторил майор. – Вы очень невоспитанные люди. Из-за вас наш миноносец целую неделю дежурил в Симоносекском проливе, обыскивая все рыбачьи лодки. За эту вот грубость, что вы нам причинили, предстоит и страдать…

Страдания усиливались жаждой: японцы только к вечеру вносили в карцер лохань, похожую на женское биде, наполненную теплыми помоями, которые называли «чаем». Наконец им выдали хорошую обувь и сказали, что в городе Кокура они должны предстать перед военным судом. Панафидин протестовал:

– За что? Какое мы преступление совершили?

– Вас будут судить за грубость.

– Кому мы тут нагрубили?

– Вы обидели нашего императора.

– Тьфу! – отплюнулись оба, и матрос и мичман.

Появились жандармы с наручниками, они связали моряков смехотворно тонкой бечевкой, какой в магазинах перевязывают покупки. Повели на вокзал. Там, на перроне, вокруг беглецов собралась толпа ротозеев, и жандарм произнес перед ними речь – вроде той, которую они слышали от пьяного сельского полицейского. В городе Кокура русских привезли в здание военного суда, где познакомили со следователем. Следователь держался на коротких, как у рояля, ножках, источая такую сердечность, что мичман предупредил Шаламова:

– Ты особенно не разевайся. Гадюка попалась нам такая ласковая, что не знаешь, то ли поцеловать хочет, то ли ядом брызнет. Вали все на меня! Мол, я жестокий офицер, приказал тебе бежать, а ты не посмел ослушаться.

– Ясно. Приказ будет исполнен…

Панафидин заявил, что без присутствия французского консула отвечать на вопросы не намерен. Следователь не обратил на его просьбу внимания, и на длинных полосках бумаги он очень быстро выстраивал колонки паучков-иероглифов.

– Подпишитесь вот тут, – показал он кисточкой.

– А я откуда знаю, что вы тут нарисовали?

Неожиданно следователь проявил осведомленность.

– Господин мицман, – сказал он по-русски, – мы хоросо знала, цто твой цин уцилась Востоцная институт…

В зале суда их ждал военный прокурор. Он сказал:

– Зачем вы своим бегством оскорбили доверие нашего императора, который к вам, пленным, так хорошо относится?

Панафидин сказал, что не выдержал тоски по дому.

– Вы же сами, японцы, сложили поговорку: любое путешествие приятно лишь до тех пор, пока не начал плакать по родине. А матрос вообще не виноват: он исполняет мой приказ.

– Я исполнял приказ офицера! – заорал Шаламов.

Прокурор что-то сказал. Жандармы снова связали подсудимых бечевкой, и они даже не сообразили, что сделались осужденными. В тесном фургоне их отвезли на окраину города, где возвышалось мрачное здание тюрьмы военного ведомства. Ворота были железные, и, когда они со скрежетом раздвинулись перед русскими, русские стали сопротивляться.

– Я требую французского консула… сейчас же!

– Этого мы так не оставим! – буйствовал Шаламов.

Во дворе тюрьмы их оглушил немыслимый хохот.

– Ха-ха-ха-ха-ха! – неслось изо всех окошек.

Что это был за смех, они поняли позже, когда и сами научились «хохотать» таким же образом… Но об этой потом.

………………………………………………………………………………………

После морских сражений, которые выдержали эскадра Того и эскадра Камимуры, японские корабли спешно ремонтировались на верфях метрополии. Броненосцы и крейсера меняли орудийные стволы, изъеденные изнутри страшными язвами от сгорания в них британских кордитов и лиддитов. Сроки поджимали японских флотоводцев, ибо Лондон точно информировал Токио о том, что 2-я Тихоокеанская эскадра сокращает сроки выхода в свое дальнее плавание…