– Чем черт не шутит, – уверенно повторил он.

Панафидин очутился в баре, полутемном и почти пустынном. Небрежно попросил виски. Через широкое окно он видел, что у трапа капитан уже принимал целую свору полиции и чиновников японской таможни. Сразу была убрана сходня, дабы пресечь сообщение с берегом. Мичман глянул вниз: если прыгнуть с корабля на причал, перелом двух ног обеспечен – высоко!

Вот теперь он обрел полное спокойствие.

– Еще виски, – сказал он гарсону.

Память мичмана еще хранила запах отвратного супа из перетертой редьки, в ушах не утихали дикие вопли японских грешников в военной тюрьме Фукуока: «Ха-ха-ха-ха…» И вдруг он заметил одиноко сидящую женщину поразительной красоты, которая держала в тонких пальцах бокал с крюшоном. «Где же я видел ее? – обомлел Панафидин. – Неужели это она?..»

Сразу вспомнился жаркий вечер во Владивостоке. Игорь Житецкий, спешивший с телеграфа, холодный кофе глясе в кафе Адмиральского сада… Да, да! Именно в тот вечер неподалеку от них сидела эта красавица, каким-то чудом перенесенная со Светланскай улицы в бар французского парохода «Прованс».

Издали он любовался обликом этой незнакомки.

Знания японского языка оказалось достаточно, чтобы понять фразу полицейского, долетевшую с верхней палубы:

– Начинайте обход с этого борта, двигаясь по часовой стрелке, чтобы закончить осмотр в ресторане для пассажиров…

Терять было нечего. Панафидин подошел к женщине:

– Я не знаю, кто вы, а вы не можете знать, кто я. Но ваш облик врезался в мою память еще со встречи во Владивостоке. Я офицер русского флота, бежал из японского плена. Если меня сейчас схватят, я буду снова заключен в тюрьму. А я еще молод, мне хочется домой… во Владивосток. Помогите мне.

– Хорошо, – невозмутимо ответила женщина и не тронулась с места, пока не допила крюшон. – Теперь следуйте со мною, – поднялась она, – и рассказывайте что-либо смешное…

Незнакомка провела мичмана в отделение первого класса; одна из смежных кают служила ей спальней.

– Сразу раздевайтесь и ложитесь, – указала она.

Очень громко щелкнули резинки ее корсета, отлетевшего в сторону, как унитарный патрон от боевого снаряда. В двери уже стучали – полиция! Панафидин затих под пунцовым одеялом, а его спасительница, чуть приоткрыв двери, позволила японцам убедиться в своей наготе.

– Но я уже сплю, – сказала она, – и было слышно, как, звеня саблями, японские полицейские проследовали далее…

Наступила тишина. Женщина тихо легла рядом.

– Как вас зовут? – спросил Панафидин.

– Дженни…

За бортом громко всплеснули воду швартовы, отданные с берега, внутри «Прованса» бойко застучала машина.

– Я вам так благодарен, – сказал мичман.

– Все это очень забавно, – ответила Дженни, закидывая руку, чтобы обнять его. – Но во всем этом есть одна незначительная подробность, которая все меняет…

– Что же именно?

– Я никогда не была во Владивостоке…

И, сказав так, она вонзилась в мичмана долгим и пронзительным поцелуем. Это была уже не Виечка – с ее регламентом в три секунды.

………………………………………………………………………………………

Русский консул в Шанхае не выразил восторгов от рассказа мичмана Панафидина о своих приключениях.

– Не понимаю, ради чего вам пришло в голову рисковать, если мир уже подписан? Через месяц-другой вы были бы депортированы на родину в официальном порядке. Все русские любят взламывать двери, которые легко открываются обычным поворотом ручки. Впрочем, садитесь, господин мичман…

Он сказал, что известит посольство в Пекине о его появлении, денег на дорогу выдал только до Владивостока:

– Как-нибудь доберетесь. Желаю доброго пути…

Владивосток ничуть не изменился за время его отсутствия. Но Скрыдлова не было, адмирала отозвали в Петербург для работы в Главном Морском штабе, вся морская часть теперь подчинялась Иессену. Сергей Николаевич решил, что сначала ему надобно навестить вдову каперанга Трусова.

Конечно, предстояло выдержать очень тяжелую сцену, но Панафидин принес в дом Трусовых и радостную весть для матери – ее сын жив, вот его чемодан, вот на мне, сами видите, его же костюм, возвращаю его любимый галстук. Вдова не стала выпытывать у него подробности гибели мужа на мостике «Рюрика», за что Панафидин остался ей благодарен.

– Эти проклятые крейсера, – сказала она за чаем. – Недаром я всегда их боялась. Холодные, железные, страшные, негде повернуться от тесноты… Куда же вы теперь, мичман?

– На крейсера! – отвечал ей Панафидин.

Иессен встретил мичмана приветливо:

– Но я должен сразу предупредить вас, что русский флот пережил такую страшную катастрофу, после которой не осталось кораблей, зато образовался излишек офицеров. Вакансий нет! Впрочем, – добавил контр-адмирал, – я не стану возражать, если кто-либо из командиров крейсеров похлопочет передо мною о зачислении вас в экипаж сверх штата…