Однако сообразительного паренька начали беспокоить непонятные вопросы монаха.

— Брат Кадфаэль... — заговорил он нерешительно. Имя Кадфаэля прозвучало в его устах едва ли не благоговейно, хоть и обращался он к ничем не примечательному на вид пожилому монаху. Но для Эдвина это имя с детства было именем отважного крестоносца, о котором его мать, — даже в те годы, когда была счастлива, — всегда отзывалась с теплотой. Правда, теперь парнишка думал, что она, пожалуй, преувеличивала, расписывая достоинства этого человека, — ... ты знал о том, что я ходил в лазарет с Меуригом, ты ведь и Эдви об этом спрашивал. Я никак не пойму, в чем тут дело. Это что, важно? Это как-то связано со смертью моего отчима? Но я не вижу здесь никакой связи.

— То, что ты ее не видишь, дитя, — промолвил брат Кадфаэль, — служит доказательством твоей невиновности. Возможно, для других этого доказательства будет недостаточно, но мне лучшего не надо. Садись-ка снова рядышком со своим племянником или кем он тебе приходится, — Господи! Научусь ли я когда-нибудь разбираться в вашем родстве? — и если вы постараетесь не тузить друг друга минутку-другую, я расскажу вам о том, что пока далеко не все знают. Да, то, что ты два раза побывал в лазарете, действительно имеет огромное значение, не меньшее, чем факт, что там при тебе пользовались моим снадобьем. Правда, многие другие гораздо больше тебя знают о его свойствах — как полезных, так и вредных. Ты уж прости меня за то, что я ввел тебя в заблуждение насчет того, что мастера Бонела закололи мечом или кинжалом. Это не так, но я заслуживаю прощения, ибо, поверив этому, ты вполне очистил себя от подозрения, по крайней мере, в моих глазах. На самом деле Бонел был отравлен. Ему подмешали яду в то самое блюдо, которое прислал приор, и этот яд — не что иное, как растирание из монашьего капюшона. Тот, кто подлил его в судок с куропаткой, мог раздобыть снадобье или у меня в сарае, или в лазарете. Вот и выходит, что под подозрение попадают все, кто знал, где это средство хранится и каковы его опасные свойства.

Перепачканные, усталые и испуганные ребятишки поняли наконец ужасную правду и, тесно прильнув друг к другу, как жмутся в норе перепуганные лисята, чуя опасность, уставились на монаха. От напускной взрослости не осталось и следа — они вновь превратились в смертельно перепуганных детей.

— Он же ничего не знал! — вскричал Эдви. — Люди шерифа сказали только, что Бонел умер, убит. А когда Эдвин убежал, в доме остались только свои. Он и видеть не видел никакой куропатки...

— Да знал я про куропатку, — вмешался Эдвин, — Олдит сказала. Но какое мне было до нее дело? Если я чего и хотел, так поскорее убраться оттуда...

— Тише, тише, не кипятись! — ворчливо буркнул Кадфаэль. — Меня-то убеждать нечего. Я все проверил на свой манер, и то, что мне нужно, выяснил. Не тревожьтесь: я на вашей стороне, потому что знаю, — вам не в чем раскаиваться.

Пожалуй, это было слишком сильно сказано, ибо всякий человек не без греха, но теперь монах был убежден, что у этих двоих на совести лишь обычные проделки проказливых юнцов. Необходимости присматриваться к юношам, выискивая признаки обмана или вины, у Кадфаэля больше не было, и он вспомнил о кое-каких насущных потребностях.

— Сдается мне, мальцы, что все это время вы не ели. Один-то, я точно знаю, пообедал не больно сытно.

Оба паренька были до того поглощены своими тревогами, что не замечали голода. Однако сейчас, поняв, что у них появился союзник, — пусть его возможности и не беспредельны — и убежище, хотя бы и временное, приятели вдруг почувствовали себя голодными как волки.

— Есть тут у меня овсяные лепешки, я их сам пек, и кусочек сыра найдется, и яблоки. Подкрепитесь как следует, а я тем временем пораскину мозгами. Тебе, Эдви, лучше всего будет вернуться поутру домой — как только откроют ворота. Ты постарайся прошмыгнуть как-нибудь незаметно и сделай вид, что вовсе не отлучался из города, ну разве что по обычным надобностям. И никому ни слова, кроме тех, в ком ты вполне уверен.

Монах понимал, что мальчик обязательно поделится с родителями, чтобы вся семья сплотилась для защиты Эдвина.

— Но вот твой приятель — это совсем другое дело.

— Ты не бросишь его? — заволновался уминавший овсяную лепешку Эдви.

— Ни в коем случае.

Хотя, наверное, надо было бы убедить паренька добровольно отдаться в руки правосудия, твердо отстаивать свою невиновность и верить в справедливость закона. Монах так бы и сделал, когда бы сам свято верил в непогрешимость людского суда. Но как раз такой веры у Кадфаэля и не было. Властям нужен виновный, сержант уверен в том, что идет по верному следу, и нетрудно предвидеть, что переубедить его будет совсем нелегко. Выслушав доводы Кадфаэля, он скорее всего отмахнется — дескать, малец наплел с три короба, а старый дуралей и уши развесил.

— Домой я идти не могу, — пробормотал Эдвин, мрачного выражения его лица не скрывало даже то, что одна щека была оттопырена яблоком, а на другой красовалась свежая царапина. — И к матушке тоже. У нее и без того беспокойства хватает.

— Сегодня ночью вы оба можете остаться здесь, заодно и огонь в моей жаровне поддерживать будете. Под лавкой есть одеяла, вам будет тепло, и до утра никто вас не побеспокоит. Но днем сюда частенько заглядывают, так что придется спровадить вас отсюда с утра пораньше. Один отправится домой, а другой... Что ж, будем надеяться, что укрываться тебе надобно будет лишь несколько дней. А коли так, лучше оставаться неподалеку, вряд ли тебя будут искать в аббатстве.

Монах умолк и призадумался. Хорошо бы спрятать парнишку на сеновале над конюшней. Там хоть не замерзнешь: в солому можно зарыться, да и от лошадок тепло идет. Правда, сейчас, перед праздником, понаехала такая прорва народу, снуют туда-сюда, а к тому же многих слуг наверняка отошлют спать на сеновал, к лошадям поближе. Но есть и еще одно место, за монастырскими стенами, где аббатство проводит конские ярмарки. Там ведь тоже есть сарай с сеновалом, принадлежит он обители, но пользуются им и купцы во время конских торгов. Сейчас там пусто, на чердаке полно сена и соломы, так что вполне можно скоротать ночку-другую. Да и случись что непредвиденное, удрать оттуда все-таки полегче будет. Хотя не приведи Господи, чтобы до этого дело дошло!