— Так ты думаешь, мы его потеряли?

— Боюсь, что, скорее всего, это так. Стефан-то вряд ли затаил зло на аббата, но он во всем будет потворствовать легату, чтобы только сохранить расположение папы. А легату, который явился сюда переустраивать церковь и наделен для того всей полнотой власти, Хериберт едва ли сумеет потрафить. Может, Стефан, осерчав, и высказывался нелестно об аббате, но решать судьбу Хериберта будет не он, а Альберик Остийский, а тот, скорее всего, сочтет, что наш добрый маленький пастырь слишком мягок по натуре для своего сана, — удрученно заключил Эдмунд и добавил: — Я бы прихватил еще горшочек с мазью, что заживляет язвы. Бедный брат Адриан — и за что ему это наказание!

— Видать, сильно его припекло, — сочувственно промолвил Кадфаэль.

— Кожа да кости, просто как скелет! Он уже и есть-то почти не может. Увядает, как лист.

— Смотри, если что, сразу посылай за мной. Я здесь не для того, чтобы бить баклуши, и всегда рад помочь. А вот и то, что тебе надо. На сей раз этот бальзам посильнее будет, я в него побольше богородичной травки добавил.

Брат Эдмунд спрятал склянку и горшочек в свою суму и задумался, потирая пальцами острый подбородок, не забыл ли он еще чего-нибудь.

Неожиданно от двери пахнуло холодом. Оба монаха обернулись и увидели незнакомого парня, в смущении застывшего на пороге.

— Прикрой-ка дверь, паренек! — сказал Кадфаэль, поеживаясь.

— Прошу прощения, брат, — поспешно и почтительно отозвался молодой человек. — Я подожду, пока ты освободишься. — И парень, попятившись, вышел и начал закрывать дверь.

— Нет, нет, — с веселым нетерпением воскликнул Кадфаэль, — я не это имел в виду. Заходи в тепло, а потом прикрой дверь, а то из-за этого ветра жаровня дымится. Входи, входи, я только дам, что нужно, брату Эдмунду, и займусь тобой.

Дверь открылась ровно настолько, чтобы позволить сухопарому молодому человеку со смуглым худощавым лицом протиснуться внутрь. Вошедший тут же торопливо закрыл ее за собой и замер. Он не вымолвил ни слова и выглядел так, будто хотел стать невидимым, но глаза его раскрылись от любопытства и удивления при виде развешанных по стенам высушенных трав и полок, уставленных бутылями и горшками, таившими урожай минувшего лета.

— Ах да, — припомнил брат Эдмунд, — чуть не забыл. Брата Риса совсем доняла ломота в плечах и спине. Он прямо извелся от боли. У тебя осталась та мазь, которая прежде ему помогала?

— Найдется. Погоди, я сейчас тебе отолью, только бутылку достану.

Кадфаэль поднял с пола на скамью большую шестифунтовую бутыль и стал шарить по полкам в поисках склянки из темного стекла. Потом он осторожно откупорил бутыль и перелил в склянку темную, вязкую, маслянистую жидкость, распространявшую резкий запах. Закончив, монах снова закупорил бутыль деревянной пробкой, придерживая ее льняной тряпицей, старательно обтер горлышки обоих сосудов и бросил ветошь в маленькую тлеющую жаровню.

— Это средство хорошо подействует, особенно если отыщется кто-нибудь с сильными пальцами, чтобы втереть его и как следует размять больному суставы. Но Эдмунд, обращайся с ним осторожно и ни в коем случае не подноси к губам. Это наружное средство, внутрь его принимать нельзя. И им опасно пользоваться, если на коже есть язвы, царапины или раны. Оно ядовито.

— Такое опасное? А из чего оно сделано? — с интересом спросил Эдмунд, поднося склянку к глазам, — вязкая жидкость всколыхнулась и растеклась по стеклу.

— Это земляной корень одного растения — его называют борец, или монаший капюшон, — вываренный в смеси льняного и горчичного масел. Очень ядовитый корень: достаточно проглотить чуть-чуть — и можно отправиться к праотцам. Так что будь повнимательнее и не забывай как следует мыть руки. Но для старых больных костей это лучшее растирание, оно чудеса творит. Его надо хорошенько втереть, и сначала больной почувствует покалывание и жжение, а потом боль быстро уймется. Ну как, больше ни о чем не забыл? А хочешь, я сам пойду с тобой в лазарет. Эту мазь нужно втирать глубоко, а я в этом деле поднаторел.

— Пальцы у тебя железные, уж я-то знаю, — отозвался брат Эдмунд, пристраивая склянку в суму, — на себе испробовал. Помнишь, когда ты меня растирал, я думал, что на мне живого места не осталось, а на другой день я уже был на ногах. Да, приходи, брат Рис будет тебе рад. Память его нынче подводит, он мало кого узнает, особенно из молодых братьев, но тебя он не забыл.

— Он припомнит всякого, кто заговорит с ним по-валлийски, — промолвил Кадфаэль, — приятно ведь услышать язык своей юности. Он в детство впадает, со стариками это случается.