— Епископский — такого слова нет.

— Хорошо, пускай, любовь моя! Нельзя же требовать от провинциального еврейчика, чтобы он разбирался во всех тонкостях этой головоломки, которую называют религией! Но я вот что хочу сказать: давай поженимся в церкви святого Некто со всей помпой. Думаю, что епископальный священник не откажется нас поженить. Ни ты, ни я не разводились — пока! Количество прелюбодеяний совершили умеренное. Представляешь, какая будет сенсация?! Мы пригласим всех, кого знаем. Вот будет потеха, когда все наши добросовестные атеисты соберутся в пышной епископальной церкви!

— Милый! Будь серьезен!

— Я и так серьезен!

— Ты вполне уверен, что хочешь на мне жениться?

Еще бы!

— Откуда ты знаешь?

— Я тебя обожаю!

— Откуда ты знаешь?

— О господи, что спрашивать? Знаю, и все! Но мне кажется… Ты-то хочешь выйти за меня, Энн?

— Не уверена. Пожалуй, это спасет меня от скуки.

— Тогда вперед, и будь что будет!

— Нет, пожалуйста, подумай хорошенько. Ты едешь во Францию, там ты встретишь замечательных американок, правящих санитарными машинами, и очаровательных француженок. И ты будешь злиться из-за того, что связался со мной. Ты скажешь: «Я с ней, в сущности, еле знаком. Просто у меня был приступ военной истерии». И ты меня возненавидишь.

— Никогда! Я знаю, чего хочу!

— Но ведь ты и раньше любил девушек… м-м-м-м, достаточно нежно, правда?

— Ну да… то есть нет, не так. Во всяком случае, я больше никого не стану любить, если буду в тебе уверен. А кроме того… я же могу не вернуться.

— Лейф!

— Все возможно. Нельзя закрывать на это глаза. А вдруг с тобой что-нибудь случится. Мы с тобой, в общем-то, не принимали никаких предосторожностей и… Я, конечно, понимаю, что все эти разговоры о святости брака — чепуха, но ребятенку было бы тяжело, если бы ему пришлось объяснять товарищам в школе… ну, словом, нехорошо, если ему придется объяснять, что у него нет отца, нет фамилии. Нет, лучше поженимся.

— Ну, этого просто не может быть. С деятельницами народных домов таких вещей не случается. А потом я что-нибудь предприняла бы.

— Это не так легко.

— Пустяки. Наверное, не так уж и трудно. Забавно, я так авторитетно разговариваю с девушками в Корлиз — Хук о вопросах пола, а сама даже толком не знаю, что надо делать, чтобы не было ребенка. Но я могу узнать. Я тебе повторяю, что возможность исключена… как раз середина месяца… Фу, не заставляй ты меня быть такой прозаичной! Просто я хочу сказать… Нет, сейчас я за тебя не выйду. А вот когда ты вернешься, я сразу за тебя выскочу…

— Если я вернусь!

— Хорошо, пусть так! Если ты вернешься и не расхочешь на мне жениться. Милый! Я должна бежать.

Больше он не заговаривал о браке. Она была довольна. Это показывало, что и без слов они до конца понимают друг друга.

Как ни увлекательно было встречаться тайно, ей, подобие всем влюбленным, не терпелось похвастаться своим любимым перед друзьями. Энн привела его к Мальвине Уормсер, и под ее ласковым крылышком Лейф разговорился и очень смешно изображал старших сержантов, боготворящих дис-ци-плину. Но доктор Уормсер была слишком не от мира сего, подобно Джину Дебсу, кардиналу Ньюмену и Эль Греко, подобно звездам и кометам и далекой синеве ночного неба. Она не была земной и понятной, как деревья, метели и пыль, как Пэт, Элеонора, Адольф Клебс и Перл Маккег, а как известно, только на земных, понятных друзей может влюбленная произвести впечатление мудростью своего выбора. Равно как знакомым соперникам, а не небесным героям сильный человек демонстрирует свою мощь, а знаменитый — свою славу.

Энн позвонила Пэт Брэмбл и Элеоноре Кревкёр и предложила встретиться. Решено было устроить вечер в квартире на Тринадцатой улице, где Элеонора жила в идиллическом грехе со своей бессловесной любовницей мужского пола, Джорджем Юбенком, секретарем таксомоторной компании Глайдвела. Квартира помещалась в верхнем этаже высокого здания. Гостиная напоминала склад и была обклеена пронзительно яркими эскизами журнальных обложек, которые Элеонора стащила из редакции журнала мод, куда ей удалось перебраться из торговой газеты, занимавшейся меблировкой. Были тут еще пыльные лоскуты батика, кушетки, стулья в недостаточном количестве и огромный, заикающийся Джордж Юбенк, от которого веяло покоем. За гостиной (разумеется, именуемой «студией») находилась спальня, ванная и примитивная кухонька.

И вот в этой-то квартире собрались Пэт Брэмбл, хрупкая и лучистая, как всегда, и по-прежнему с фарфоровой кожей, только у глаз появилось несколько морщинок, и Элеонора Кревкёр, такая сияющая, что на вид, если не на ощупь, она казалась не такой худой, и Лейф Резник, и Энн, почти тоненькая в облегающем и безнадежно экстравагантном вечернем платье кораллового цвета. Итак, общество подобралось столичное, искушенное во всех тонкостях жизни большого города, сознающее свой статус, типичное для Нью-Йорка, заветная мечта Главной улицы и Зенита, [92] так что следовало ожидать, что разговоры будут блестящими.

— Это мой друг капитан Резник — мисс Кревкёр, мисс Брэмбл, мистер Юбенк, наш хозяин… капитан Резник.

— Здравствуйте, — сказала Элеонора.

— Вы, как вижу, в армии. Вот и я подумываю, — сказал Джордж.

— Еще чего! Так я тебя и пустила к французским шлюхам! И не думай! — заявила Элеонора.

— Нет, все-таки! У человека ведь есть долг перед страной. Как, по-вашему, Резник? По крайней мере это мое мнение. Выполнять свой долг. Нет, я все-таки