Этот мир имел свои явные недостатки. И даже больше, чем прожженных репортеров, поливавших грязью все виды «измов», Энн терпеть не могла всяких психопатов, с которыми ей приходилось непосредственно сталкиваться, — тощих священников, попавших в газеты за проповедь анархизма или даже кубизма; тучных священников, собиравших толпы обличением алкоголизма и проституции (с завлекательными примерами). Людей, которые жаждали власти и могли легче всего добиться ее, имея дела с робкими, беспомощными бедняками. Людей, которые хотели выместить на всем человечестве обиды своего убогого детства. Демагогов, с одинаковым восторгом готовых стать представителями Москвы или Риттенхауз-сквера.

Да, говорила себе Энн, это безумный и сложный мир. Но ведь любой мир, выходящий за пределы матрасов, трамваев и овсяной каши, будет безумным и сложным.

«До тех пор, пока на свете останется хоть один голодный безработный, хоть один обиженный ребенок, хоть одно малярийное болото, а ведь так, без сомнения, будет вечно, я обязана неустанно обличать жестокость и лень. И я буду обличать их, даже если мне придется возненавидеть себя за то, что я сентиментальная и тупая педантка, шарлатанка и эгоистка, которая противопоставляет свои желания всей мудрости веков (этому глупейшему из всех предрассудков!)», — размышляла Энн.

Однако было еще не поздно уберечь себя от безумства спасения. Она стала реформатором не потому, что потерпела неудачу в практической деятельности. Она не находила ничего трудного в административной работе, — в том, чтобы быть пунктуальной, отдавать распоряжения стенографисткам и предвидеть действия своих конкурентов, — во всем этом сокровенном ритуале, посредством которого мужчины становятся президентами или фабрикантами ванн, настолько сказочно богатыми, что их биографии помещают в журналах. Она могла бы преуспеть на деловом поприще. Ведь предлагали же ей должность заведующей Женским отделением банка в Рочестере.

Ну и что ж такого?

Ведь коммерция вовсе не низменное торгашество, как утверждали высоколобые интеллигенты. Для мужчин и женщин начала двадцатого века это-такое же нормальное занятие, как крестовые походы для гражданина 1200 года. Таков уж дух века, а разве можно оказать влияние на свой век, не проникшись его духом? Кто, как не предприниматель и финансист, в наши дни направляет политику, побуждает служителей слова божия читать проповеди, благоприятствующие процветанию, и призывает писателей сочинять детективы для развлечения промышленных магнатов? Чем не вдохновляющая идея — убедить наиболее блестящих молодых интеллигентов посвятить себя коммерции и тем самым еще больше облагородить отнюдь не низменное занятие, благодаря которому люди получают добротную обувь, сочные бифштексы, пенистое мыло и красивый линолеум?

Разве не этого требует здравый смысл?

«Наверное, нет», — вздохнула Энн. Она вдруг очень устала. Солнце скрылось за тучами, поднялся холодный ветер. «Но ведь я никогда и ни в чем не руководствовалась здравым смыслом — ни в работе, ни в любви. Я искала то, что солдат называет «приключением», а священник — «вдохновением свыше». Я все равно буду вечно соваться не в свое дело! Ибо мудрость мира сего, даже мудрость баптистов и методистов, прачек и механиков, игроков в гольф и республиканцев, есть безумие перед богом».

Однако, когда Энн возвращалась на велосипеде в Эрендел, ей вдруг почудилось, что рядом с ней едет ее дочка Прайд, которой нужен надежный дом, а не каменистые тропки на склонах овеваемых ветрами холмов.

И вот в радостные весенние дни — на Атлантике они ознаменовались двумя штормами и тремя днями тумана — Энн вернулась в Америку.

В течение года, который Энн проработала помощником директора нью-йоркского Института организованной благотворительности, она так часто сталкивалась с отбывшими срок или условно освобожденными арестантками, что не раз вспоминала собственный двухнедельный курс облагораживания и очищения в тэффордской окружной тюрьме. Нельзя сказать, что бывшие арестантки, которых она теперь встречала, заметно исправились. Они выходили из тюрем — даже из самых приличных тюрем, — проникшись отнюдь не чувством раскаяния, а скорее желанием рассчитаться с обществом. Таким образом, собственный опыт побудил Энн заняться тем, что называется пенологией.

Пенология! Наука о пытках! Искусство запирать двери конюшни после того, как украли лошадь! Трогательная вера, что неврастеников, питающих ненависть к законам, установленным обществом, можно заставить полюбить эти законы, если запереть их в вонючую конуру, заставить есть скверную пищу, выполнять однообразную работу и общаться именно с теми людьми, общение с которыми и привело их за решетку. Кредо, исходящее из предпосылки, что бог создал род человеческий с целью ввергнуть большую его часть в вечное пламя и что отдельной личности убивать грешно, а Государству убивать убийц похвально. Теория, согласно которой люди, подобранные специально по способности истязать непокорных арестантов, если оградить их от гласности, не замедлят молитвами и любовью направить этих арестантов на путь истинный. Наука пенология!

Энн год проработала заместителем директора по воспитанию в Женском приюте Грин-Вэлли в Новой Англии. Здесь она не обнаружила почти ничего такого, на что заключенные могли бы жаловаться, но зато очень много такого, что могло навести на них тоску. В самом деле, едва ли даже самый опытный преподаватель прачечного дела сумеет увлечь своим предметом даму, которая последние десять лет развлекалась тем, что обворовывала магазины и пьянствовала, неоднократно давала себя соблазнять и не раз попадала в тюрьму.