Сам Девез был в то время тяжело болен (он умер от туберкулеза 24 декабря 1889 года в возрасте сорока двух лет). Письмо Блуа ошеломило его.

Как рассказывает г-жа Девез, сводная сестра священника, он воскликнул:

— Я действительно говорил, что был бы рад встрече, но вовсе не приглашал к себе! И потом, в таком состоянии я просто не могу его принять!

Впрочем, по некотором размышлении, Девез решил, что письмо написано каким-то проходимцем, который ловко использовал ситуацию, чтобы заставить его раскошелиться.

Девез дважды телеграфировал Верлену: ему очень жаль, но слабое здоровье не позволяет пригласить друга к себе. Его ответ тотчас стал известен Блуа, и тот не замедлил выразить свое разочарование. «Впрочем, — пишет он, — возможно, визит поэта всего лишь откладывается?!» И тут же восклицает: «Необходимо срочно принять меры. Я не могу его оставить — он грозится покончить с собой!»

Несколько дней спустя от Девеза пришло письмо, в котором он высказался ясно и определенно: «Я не могу пригласить тебя сейчас, поскольку не в состоянии принимать гостей; к тому же я собираюсь переехать». В конце, желая показать, что провести его не удастся, святой отец добавляет: «Новый адрес сообщу позже, однако учти: я не потерплю, если кому-либо вздумается оскорблять меня или морочить голову» [559] .

Выражение «морочить голову» задело Блуа за живое. 28 июня 1888 года он отправляет Девезу послание, полное гнева и желчи: «Вы из тех попов, чье недостойное поведение и нелюбовь к бедным порождают в душах верующих отчуждение от церкви и негодование на самого Бога (…) Я вижу теперь, как низко может пасть тот, кто называет себя служителем Господа». Он полагает, что отцу следует принять «скромное и благоразумное» решение, в противном случае Блуа лично позаботится, чтобы эта история появилась на страницах «Свободной Бельгии» и о ней узнали высшие церковные власти…

— Как же мой новый костюм? — спрашивал Верлен Гюисманса. — Если деньги на него у вас, перешлите их мне по почте, или же мне придется вернуться обратно в больницу, совершенно раздетым и нищим, как церковная крыса.

Выслать деньги? Это невозможно! Зачем «дразнить тигра запахом крови»?!

Гюисманс рассказывал Андре Жермену [560] , как однажды он повел Верлена в «Прекрасную садовницу», помог выбрать подходящий костюм и после посещения лавки оставил ему небольшую сумму денег. На всякий случай он решил проводить поэта до дома. «Вскоре я увидел Верлена в окружении прежних дружков, которые словно почувствовали его скромную добычу. Мои усилия оказались напрасными. Он вновь принялся за свое».

Тем временем Девез, искренне переживая из-за случившегося, прислал Верлену еще одно письмо, датированное 4 июля 1888 года. Текст его, к сожалению, не сохранился, нам известно только его начало: «Я получил от какого-то Блуа, который с некоторых пор пытается посредничать между нами, письмо, полное угроз и оскорблений… [561] »

Эта история, судя по всему, повлияла и на отношения с Гюисмансом. Когда Верлену пришлось вернуться обратно в Бруссе, Гюисманс заявил, что вряд ли сможет теперь навещать его в «официальном логове».

Впрочем, поэт не держал на него зла и укорял лишь в излишней грубости.

Гюисманс отзывался о Верлене менее уважительно. При каждом удобном случае он сетовал: «Этому человеку нечего делать на свободе, его место в тюрьме или больнице» [562] .

С Блуа все обстояло иначе.

Поначалу он тоже удостоился сонета в «Посвящениях», хоть и более резкого, чем Гюисманс. В дальнейшем виделись они крайне редко. Слишком много у поэта накопилось обид: он не мог забыть публикации в «Шануаре» от 3 мая 1884 года, где Блуа, рассуждая о «проклятых поэтах», назвал Верлена «романтиком, вмерзшим в парнасский лед времен Шуазеля»; ему была неприятна дружба Леона с Барбе д’Оревильи и Альфонсом Доде; оскорбительным было отношение к нему, как к «прокаженному»; он злился из-за неудавшейся поездки к Девезу.

Когда в апреле 1893 года Верлену удалось наконец издать книгу «Как я сидел в тюрьме», Блуа попытался напомнить о себе просьбой выслать ему экземпляр новой книги. Его письмо начиналось словами: «Ужели вы больше не вспоминаете обо мне? [563] »

Немногим позже состоялась их последняя встреча. Вот как рассказывал о ней Анри Мартино [564] сам Блуа. Как-то раз он получил от Верлена приглашение на обед. В назначенный час он явился к дому поэта, однако открывать ему не спешили. Подождав несколько минут, Блуа обнаружил, что дверь не заперта, и вошел внутрь. В комнате на кровати спал Верлен. Тихонько пододвинув стул, гость хотел было сесть, но едва он повернулся к спящему спиной, град ударов обрушился на него сзади. Застигнутый врасплох, Блуа все же успел запустить в обидчика каким-то кувшином, после чего спешно ретировался. Объяснения между ними не последовало. Полагают, что Верлен был сильно пьян и напал на Блуа, желая отомстить за былые обиды. С тех пор они сторонились друг друга, и Блуа нередко повторял: «Отныне я и словом с ним не обмолвлюсь, разве что он призовет меня в смертный час!»

Если в «Посвящениях» Леону отводилась роль Авеля, то уже в новом сборнике «Инвективы» Верлен изображает его в качестве Каина (любопытно, что имя Каин Маршенуар поэт заимствовал из романа «Отчаявшийся», автором которого был сам Блуа).

Однажды, прогуливаясь по Парижу, Верлен заметил Блуа на террасе кафе «Франциск I». Он увлеченно беседовал о чем-то с художником Анри де Гру. Заметив поэта, Блуа машинально приподнял шляпу.

— Какого черта вы?! — в бешенстве крикнул ему Верлен.