Во второй половине дня Верлена посетили Герберт Горн, меценат, покровительствующий поэтам, и издатели Джон Лейн и Уильям Хайнеманн [695] (именно он убедит Шарля Хирша опубликовать избранные стихотворения из «Некоторых» под общим заглавием «Женщины»).

В этой сердечной, непринужденной обстановке к Верлену вернулось хорошее расположение духа, сердце его наполнилось радостью и восторгом, он словно помолодел. Именно такое состояние души было необходимо ему, чтобы наконец начать жить.

Выступление состоялось в Бернардс-Инн.

Лекцию Верлен читал по-французски, разъясняя, по обыкновению, положение дел в современной поэзии. Объяснение он дополнил несколькими собственными стихотворениями, зачитанными с экземпляра Саймонса, поскольку сам Верлен прибыл без багажа.

Успех был несомненным, но не оглушительным. Публика была очарована Верленом-поэтом, но, увидев его в роли лектора, разочаровалась. Рецензии, появившиеся на следующий день в газетах, были скорее осторожными и весьма неоднородными. «Пэлл-Мэлл Газетт» напечатала портрет Верлена на первой полосе, но Эдмунд Госсе счел нужным предупредить читателей, что «это был не тот Верлен, которого мы знаем» [696] .

На следующий день у Верлена был выходной, и в перерыве между великолепным завтраком и не менее великолепным обедом, правда, без капли спиртного, он с нескрываемым удовольствием прокатился в фиакре по «своему старому Лондону». Он даже сделал крюк и заехал во французский госпиталь, чтобы ему перевязали ногу. А вечером, в силу двадцатилетней привычки, Верлену безумно захотелось вернуться в Альгамбру, где всегда давали спектакли а-ля кафешантан.

Само собой разумеется, Филомена была в курсе всего происходящего. «Успех у тебя уже есть, а значит, и я не перестаю в это верить, будут и деньги», — писала она ему. И в этом их желания совпадали.

Через день после выступления, 23 ноября, Артур Саймонс проводил Верлена на Паддингтонский вокзал и посадил его на поезд, отправлявшийся в Оксфорд, после чего отправил сообщение Ротенштейну, чтобы тот готовился к встрече. Профессор истории Йорк Пауэлл, французский поэт Шарль Боннье и юный художник, имя которого нам неизвестно, ехали одним поездом с Верленом, они видели, как он сошел на перрон. На нем было длинное пальто и мягкие туфли. Прямо с вокзала поэта отвезли в колледж Крайст-Чёрч [697] . Там его окружили любопытные студенты, для которых он был скорее доисторическим ископаемым, нежели поэтом, достойным восхищения. Что же касается лекции, не могло быть и речи о том, чтобы Верлен читал ее в пиджаке. Ему пришлось с любезной миной на лице облачиться во фрак, который специально для него приготовили. Все это поразительно напоминало церемонию в Академии. В зале, доверху заполненном книгами, — ведь на самом деле это была задняя комната книжного магазина Блэквелла, — собралась немногочисленная публика. В основном это были профессора в тогах и с суровыми лицами — точь-в-точь судьи. Речь Верлена не отличалась убедительностью, да и аплодировали ему без особого энтузиазма.

Ротенштейн по-дружески предложил Верлену остаться в Оксфорде еще на день, на что тот без колебаний согласился, поскольку не имел в Париже спешных дел. К тому же ему предложили прочесть третью лекцию в Манчестере, правда, лишь в конце следующей недели. Предложение, несомненно, заманчивое, а что делать в оставшееся время? Не зная, на что решиться, Верлен предоставил это на усмотрение Филомены. Он написал ей письмо, а в ответ она должна была сообщить телеграммой, оставаться ли ему в Англии или вернуться в Париж. В ожидании решения Филомены Верлен бродил по старому городу, любуясь романской архитектурой и восхищаясь ее изяществом и очарованием.

Вернувшись в Лондон в субботу 25 ноября, Верлен обнаружил, что ответа от Филомены еще нет. Ну что же, его можно подождать и в Манчестере. А пока, поскольку комната, предоставленная поэту Саймонсом, была уже занята, его поселили у знакомой Горна, мисс Броадбент, проживавшей недалеко от Ботанического сада по адресу Риджент Парк, Йорк Террас, дом 63.

Верлен был счастлив, окружен друзьями, его не тревожили никакие заботы — ну чем не райская жизнь?! Письмо «дорогой Филомены» вознесло его на вершину блаженства: считая их свадьбу вполне возможной, она, само собой, просила Верлена привезти ей из Англии какой-нибудь подарок.

В ответе Верлена чувствовалось непритворное волнение: «Что до свадьбы, то, если ты и впрямь так думаешь, бракосочетание с тобой было бы самым радостным событием в моей жизни. Мы отправимся в мэрию, когда захочешь. Кроме того, это самое верное средство оставить тебе что-то определенное после моей смерти. О дорогая, пусть будет так, я всегда этого хотел, о, как я тебя люблю!»

Мог ли Верлен думать, что дорога счастья, на которую он ступил, таила столько опасностей?!

Эжени, о которой он было забыл, и не думала сдаваться. Вероятно, от Ванье она узнала о пребывании Верлена в Англии, а точнее, в Оксфорде. Так он зарабатывал там деньги, распоряжаться которыми будет ее соперница! Какая чудовищная несправедливость! Раздобыв адрес Ротенштейна, Эжени послала ему предостерегающее письмо, в котором советовала ему держать в секрете все перемещения Верлена, дабы уберечь его от происков третьего лица. Ротенштейн пожал плечами и порвал это бессвязное послание.

Но это был лишь пробный камень. Эжени написала письмо Верлену, вероятно, сделав пометку на конверте «просьба передать через Ротенштейна», так как именно он переслал Верлену это письмо из Оксфорда в понедельник 27 ноября. На этот раз Эжени без обиняков и намеков сообщала Верлену беспощадную правду: «Раскрой глаза! Пока ты там за границей разглагольствуешь, Эстер живет припеваючи, проматывая твои голландские денежки, да не одна, а со своим двадцатидевятилетним дружком Альфредом, который живет на улице Гласьер, дом 20».