Поль готов простить лишь в том случае, если у него попросят прощения за все причиненное ему зло. Требование, пожалуй, вполне логичное — считая себя невиновным, он уверен в том, что не должен добиваться чьего-либо прощения, — но антихристианское, тем более что в Евангелии сказано: «Если же согрешит против тебя брат твой, пойди и обличи его между тобою и им одним; если послушает тебя, то приобрел ты брата твоего… если же не послушает… скажи церкви» [330] . Из всего христианства Верлен вынес только идею воскрешения, забыв, быть может, о самом главном — о раскаянии. Вот почему в тот момент, когда он считал себя основательно уверовавшим в религию Христа, на деле он сбился с этого пути. Одного мистицизма было недостаточно. Вот почему Поль недолго находился в таком состоянии, несмотря на героические и достойные похвалы усилия, свидетелями которых мы стали. До последних минут своей жизни он отчаянно пытался вернуться к той чистой вере и невыразимому счастью, которое он испытал в тюрьме — и никогда этого не достиг.

Впрочем, изменилась как духовная, так и материальная сторона его жизни. Он уже не безвестный заключенный. Он занимает довольно заметное место в тюрьме, священник и директор тюрьмы часто приходят к нему в камеру, приносят книги, часами дружески беседуют с ним. Его тянет работать — он вновь принимается за Шекспира (читает в оригинале), изучает Библию на латыни. Надзиратель-фламандец, которого он учит французскому, буквально осыпает его сладостями: пирожными, шоколадом, жевательным и курительным табаком. Мать, вернувшись в Бельгию, посещает его по четвергам и воскресеньям. От нее он узнает, что Лепеллетье предпринял серьезные шаги для его освобождения и что, вполне возможно, срок ему сократят. Как-то ей удалось просунуть ему через решетку камеры для свиданий номер «Фигаро». Поль успокоился и почувствовал себя совершенно счастливым.

«С этого дня (15 августа 1874 года), — пишет он, — мое заключение, которое должно продолжаться до 16 февраля 1875 года, кажется мне коротким, и, не будь здесь матери, я бы даже сказал, очень коротким».

Позже он посвятит строки благодарности «лучшему из дворцов», где он «духом возрастал». Он очень сожалеет, что покинул его, ведь там впервые ему удалось найти мир и покой. Только там «неба уголок доступен стал» и ему:

15 января заключенному вернули его гражданскую одежду, часы, портфель, галстук, отложной воротничок, выдали новую рубашку и деньги, которые он заработал (сто тридцать три франка девять сантимов).

На карточке с его именем в тюремном «Кондуите» можно прочесть:

Участие в церковных обрядах,под конец заключения

Характер и моральная стойкость:слабый, достаточно высокая

Поведение: исправное

Исправление:вероятно [332]

Следующий день можно было по праву назвать великим. Поль оделся, как на праздник, и тепло попрощался с директором тюрьмы, священником, сержантами и рядовыми тюремщиками. Здесь он оставлял друзей. Последние тюремные формальности, и наконец двери «замка» открылись. Мать встречала его со слезами на глазах.

Но настоящая свобода началась не сразу. Пребывание на территории бельгийского королевства ему было запрещено, и поэтому он был доставлен на вокзал под конвоем двух солдат в меховых шапках; затем их сменили двое жандармов, с которыми пришлось ехать до самой границы. Вместе с ним подобным же образом путешествовали еще несколько французов, недавно освобожденных из тюрьмы.

На обратной стороне его свидетельства об освобождении из мест лишения свободы читаем:

«Выедет из Антверпена в направлении Лондона» и «Пересек французскую границу в пункте Кьеврен» [333] .

Кьеврен! Круг замкнулся. Замкнулся именно там, где в июле 1872-го один необдуманный поступок заставил его свернуть с намеченного пути, и сама Судьба вернула его на правильную дорогу.

Нельзя сказать, что жандармы относились к своим подконвойным с большим радушием [334] , но вот, наконец, последняя проверка документов, и Поль вместе с матерью садится в поезд, идущий из Валенсьена в Дуэ. Вскоре показались колокольни Арраса. Свободен!

По приезде в Фампу они останавливаются на отдых у Поля Жюльена Деэ.

«Я здесь с 16 числа, — пишет он 25 января 1875 года Лепеллетье, — в семье, у замечательных родственников, с мамой. Точно назвать день и даже сказать, приеду ли в Париж вообще, не могу».

Прием тем не менее был скорее холодным.

«Выйдя из тюрьмы, он приехал сюда, — сообщает дочь Жюльена Викторина Матильде Моте. — Мы приняли его ради его бедной матери, которую можно только пожалеть» [335] .

Поля, несколько потерявшего жизненные ориентиры, тоже можно было пожалеть. Правда, несмотря ни на что, религиозные переживания изменили его взгляд на мир. Апелляционный суд 3 января 1875 года подтвердил решение суда первой инстанции о разводе. Велика важность! Как будто во власти людей разлучить тех, кого соединил сам Господь! У него есть сын, и невозможно, чтобы ему запретили его видеть. Он бы встретился с ним, осыпал бы его поцелуями. А Матильда, будь у нее даже каменное сердце, при виде такого зрелища оттаяла бы и улыбнулась… Через родительскую любовь удалось бы вернуть любовь супружескую. А Жорж, что вполне естественно, стал бы связующим звеном между родителями. Все недоразумения бы исчезли, трагикомедия — прекратилась. Угрозы, крики, сцены — любовь преодолеет все.