– Ладно… – согласился я.

– У меня недавно погиб друг, – сказала она, – так что… я немного не в себе, не обращайте внимания.

Я промолчал.

– Но… Я говорила с ним, – продолжила Юлия.

– Вы имеете в виду, что… – У меня перехватило дыхание: кажется, я все-таки был прав насчет того, что она наш человек. – Вы встретили его живым? – взволнованно спросил я, уже предвидя ответ… Однако я ошибся.

– Нет, – сказала она. – Но он настаивал, чтобы я связалась с вами… Хорошо, что вы позвонили, я почему-то не смогла снова найти ваше объявление в Интернете, сколько ни искала. Но… мой друг сказал мне, чтобы я связалась с вами в пасмурный день, и тогда было пасмурно, а теперь все время светит солнце…

Я не знал, что и думать. Что тогда означал этот «разговор с погибшим другом»?.. Впрочем, она ведь призналась, что немного не в себе… Я просто не придал этому значения, поскольку и меня окружали схожие проблемы.

– Он просил передать вам, что время истекает, – продолжила она, поскольку я молчал. – И договор должен быть пересмотрен окончательно.

– Договор?.. – Я все больше утверждался во мнении, что произошла ошибка, и мы говорим о разных вещах.

– У вас должна быть печать… – нерешительно заметила она.

– Верно, – облегченно перевел я дыхание: значит, ошибки все же не было. – Вы что-нибудь о ней знаете?

– Знаю, но не могу ничего сказать, – вздохнула Юлия.

– В каком смысле?

Буквально каждая ее реплика становилась для меня сюрпризом. Она обращалась с моим рассудком, как обращаются на корте с теннисным мячом, а ее странный завораживающий голос только усиливал этот ошеломляющий эффект.

– Я не знаю как, – «пояснила» Юлия. – Но вы должны мне помочь.

– Помочь? Что я должен сделать?

– Вы должны научиться делать выбор, – сказала она, и в трубку ворвались истеричные короткие гудки, а вокруг резко потемнело.

Я выключил телефон и поднял взгляд к небу: его уже заволокла серая пелена.

«Что еще за выбор? – раздраженно подумал я. – За кого она меня принимает? Это я не умею делать выбор? Нет, она действительно не в себе…»

Сняв с шеи медальон, я задумчиво уставился на него, тщетно пытаясь понять – что же это все-таки за хрень…

Несколько дней с реальностью ничего не происходило. Сам я тоже не предпринимал никаких попыток что-то изменить: я не тревожил медальон, и он не тревожил меня. Эта утешительная стабильность будто обволакивала мои нервы, и постепенно я расслабился. Мне даже стало казаться, что мой затянувшийся кошмарный сон наконец закончился. Признаки аномальных изменений в этом мире, которые вначале были совершенно очевидны, теперь видимо сглаживались привычкой восприятия и не выглядели такими уж вопиющими. Если я и замечал их, то не настораживался, а скорее просто недоумевал, как обычно недоумевают люди, сталкиваясь с несуразностями жизни. Я уже не пытался связать их с той абсурдной картиной мира, которую навязывал мне древний медальон. Да и сами эти несуразности вроде бы вполне укладывались в рамки обыденного. Я не понимал, почему прежде относился ко всему вокруг с такой болезненной подозрительностью. Только твердая уверенность в том, что события, произошедшие со мной, ни в какие обыденные рамки уж точно не лезли, поддерживала во мне некоторое тревожное ощущение. Но неужели все это действительно со мной происходило?..

Я много гулял, бесцельно слоняясь по городу – восстанавливал форму, – и свежий ветер выдувал из меня остатки тревоги. Я заметил, что все реже задумываюсь о чем-либо. В голове вообще было как-то странно пусто, будто кто-то тайно подсыпал мне транквилизаторы. Во время этих оздоровительных прогулок ко мне время от времени обращались незнакомые люди, пытаясь выманить у меня деньги душещипательными байками, и, хотя рассказы их были насквозь пронизаны фальшью, я все же не мог с полной уверенностью сказать, что они лгут, поскольку мои выводы основывались на субъективных ощущениях. А объективным было только то, что таких людей мне встречалось подозрительно много. Однако стало ли их больше, чем прежде, я тоже не мог утверждать однозначно, ведь я никогда так много не шлялся по улицам без дела. Но кто были эти люди, оттачивающие на мне свое искусство убеждения с такой безжизненной и убогой настырностью? Потерявшие голову жертвы вселенского катаклизма или идейные последователи Кегли, способные отличать зерна от плевел? Я уже ни черта не понимал… Или мое непонимание тоже было воздействием катаклизма?..

Но иногда меня наоборот охватывали жуткие приступы мнительности, причем на каком-то животном, физиологическом уровне, как будто организм подсознательно сопротивлялся моему неуклонному вживанию в этот обманчивый мир. Я ужинал в хорошем ресторане, утвержденным Кеглей в качестве надежного источника бесплатного питания, и пища вдруг начинала казаться мне пресной и безвкусной, буквально вставала комом в горле. Напитки вызывали отвращение, и даже обычная вода не приносила того утоления, которого я жаждал…

Кегля предпочитал отсиживаться дома, причем у меня. Своей квартирой он пользовался только в тех случаях, когда снимал какую-нибудь девицу в баре: с недавних пор это стало его новым хобби, поскольку он открыл, что его нынешние «магические» способности к убеждению распространяются и на половую сферу. Однако он жаловался мне, что не получает никакого удовольствия от секса…

Периодически я звонил Насиму во Францию, но там по-прежнему никто не брал трубку. Я не представлял, что еще можно предпринять, тем более что все вроде бы и так налаживалось. Я опять стал подумывать – не устроиться ли мне на работу, ведь жизнь, несмотря ни на что, шла своим чередом и, вопреки мрачным предсказаниям Виталика, явно не собиралась останавливаться.

К моему знакомству с загадочной Юлией Кегля почему-то упорно относился скептически, его не убеждали никакие мои доводы.

– Гонит она… И ты туда же, – хмурился он. – Солнечное голодание у вас…

– Но она ведь знает про печать, – возражал я.

– И про договор… – кивал он. – И с покойниками советовалась, как вам лучше все устроить.

– С покойниками мы с тобой тоже общались.

– Это разные вещи…

Меня сбивало с толку его нарочитое предубеждение. Мне даже казалось, будто он специально меня дразнит. Или на него так влияла местная атмосфера? Не мог же он в самом деле быть настолько непрошибаемым… А может, это я стал слишком впечатлительным? Впрочем, он ведь никогда не слышал этого изумительного голоса…