Вэлери невольно морщится, пока он продолжает объяснять, что пересаженный лоскут кожи будет подпитываться в процессе так называемой плазматической имбибиции, то есть: кожный лоскут в буквальном смысле пьет плазму, а затем выращивает в трансплантированной коже новые кровеносные сосуды.

— Послушать вас, так это очень просто, — говорит Вэлери.

— Это действительно очень просто, — кивает он. — Я сделал сотни подобных операций.

— Значит, риска нет? — спрашивает она, а сама думает, насколько он опытен, не следует ли ей проконсультироваться еще с кем-нибудь.

— Практически нет. Основная забота — это скопление жидкости под графтом, — объясняет он. — Чтобы предотвратить это, мы сделаем в графте крохотные ряды пунктирных надрезов. — Он делает небольшое режущее движение в воздухе и продолжает: — Затем в каждом ряду сделаем насечки на половину длины надреза, — с виду как кирпичная кладка. Помимо дополнительного дренажа это позволяет графту растягиваться и покрывать большую площадь... и четко соответствовать контурам ладони.

Она кивает, испытывая тошноту, но в то же время ободренная научным описанием всего этого.

— Также я прибегну к ВАК-терапии — герметизации с помощью вакуума; ее название вполне отвечает действию. Я накрою рану пеноматериалом, затем повязкой закреплю на пене перфорированную трубку. Далее вакуумное устройство создаст дефицит давления, закрепляя пену по контуру раны и отсасывая лишнюю кровь и жидкость. Этот процесс помогает поддерживать область пересадки кожи в чистоте, до минимума сводит риск инфекции и помогает развитию новой кожи.

— Ладно, — говорит Вэлери, переваривая услышанное.

— Хорошо звучит? — спрашивает доктор Руссо.

— Да, — отвечает Вэлери и думает, что никаких других мнений ей не нужно и она полностью ему доверяет. — А потом?

— Четыре-пять дней мы подержим его руку неподвижной с помощью шины, затем продолжим терапию и работу над восстановлением функций.

— Значит... вы думаете, что он снова сможет ею пользоваться?

— Рукой? Конечно. У меня нет никаких сомнений. И у вас тоже не должно быть.

Она смотрит на доктора Руссо, гадая, понимает ли он, что оптимизм никогда не входил в число главных черт ее характера.

— Хорошо, — соглашается она, решая изменить это.

— Вы готовы? — продолжает врач.

— Вы собираетесь делать операцию сейчас? — нервно спрашивает Вэлери.

— Если вы готовы, — говорит он.

— Да, — отвечает она. — Я готова.

ТЕССА:

глава седьмая

Об этом несчастном случае, кажется, только и говорят — по крайней мере матери-домохозяйки нашего городка, в ряды которых я постепенно вливаюсь. Эта тема возникает на детской площадке Фрэнка, в балетном классе Руби, на теннисных кортах, даже в продуктовом магазине. В некоторых случаях женщинам известно о причастности Ника к лечению мальчика, и они открыто выражают сочувствие для передачи его матери. Иногда они об этом не догадываются, и тогда я слушаю эту историю как впервые; рассказывая, они намного преувеличивают серьезность ран, и позднее я обсуждаю это с Ником. А временами — и такие случаи раздражают больше всего — они притворяются, что не знают, откровенно надеясь получить от меня конфиденциальную информацию.

И почти во всех случаях они говорят вполголоса, с мрачными лицами, до известной степени смакуя эту драму. Эмоциональное любопытство, как называет это Ник, презирая все отдающее сплетнями.

— Неужели этим женщинам больше нечем заняться? — спрашивает он, когда я докладываю ему о сообщениях беспроволочного телеграфа, и я склонна согласиться с мужем, даже когда сама участвую в болтовне, выстраивании догадок и анализе ситуации.

Однако гораздо сильнее меня задевает ясное понимание: женщины в основном больше сочувствуют Роми, чем матери мальчика, говоря, например: «Что она так убивается? Это может случиться с каждым». Я киваю и невнятно соглашаюсь, так как не хочу гнать волну и, кроме того, теоретически верю в истинность данного утверждения: это может случиться с каждым.

Но чем больше я слышу разговоров о том, как бедная Роми не может спать и есть и случившееся у нее на заднем дворе на самом деле не ее вина, тем больше начинаю думать, что это все-таки ее вина и они с Дэниелом виноваты. То есть, Бога ради, кто же позволяет ватаге шестилетних мальчишек играть с огнем? И если вы ответственны за подобный вопиющий просчет и нехватку простого здравого смысла, что ж, простите, вам, вероятно, следует чувствовать за собой вину.

Разумеется, я доношу эти рассуждения в смягченном варианте до Эйприл, которая, ясное дело, одержима эмоциональным (и потенциально юридическим и финансовым) состоянием Роми и делится со мной всеми подробностями — близкие подруги всегда делятся подробностями о других близких подругах. Я изо всех сил стараюсь сочувствовать, но в один прекрасный день, встретившись с Эйприл за ленчем в маленьком бистро в Уэствуде, понимаю, что теряю терпение, когда она начинает возмущаться.

— Вэлери Андерсон по-прежнему отказывается разговаривать с Роми, — говорит она через несколько секунд после появления нашего заказа.

Я смотрю на свой салат, который полит заправкой из голубого сыра, и до меня доходит, что в таком случае нет смысла брать зеленый салат и уж, конечно, заказывать заправку отдельно.

Эйприл продолжаете нарастающим пылом:

— Роми ездила в больницу с рисунками Грейсона. Еще она послала Вэлери несколько писем по электронной почте и оставила пару сообщений.