Ник, похоже, испытывает сходные чувства, так как улыбается и легко меняет тему.

— Чарли упомянул, что вы юрист, — говорит он.

Вэлери кивает, гадая, когда и в каком контексте Чарли обсуждал ее профессию.

— На чем вы специализируетесь? — спрашивает Ник.

— Я веду корпоративные тяжбы, — отвечает она, думая, какой далекой и неважной кажется ей фирма со всей своей политикой. После несчастного случая с Чарли Вэлери вспоминала о фирме всего несколько раз, в связи со звонками начальника отдела, который заверил, что все ее дела и клиенты пристроены и ей не о чем волноваться. Она не могла понять, почему позволяла работе так ее нервировать.

— Вы учились в юридической школе где-то здесь? — спрашивает он.

Вэлери кивает:

— Да, я училась в Гарварде.

Обычно она избегает этого названия, но вовсе не из чувства ложной скромности, из-за которого многие ее однокурсники говорят: «Я учился в школе в Кембридже», — а потому, что до сих пор не чувствует себя достойной этого имени.

Но с Ником совсем другое дело. Он, как ей известно, тоже учился там и извлек из этого максимум. И точно, Ник преспокойно кивает и спрашивает:

— Вы всегда хотели стать юристом?

Она думает над этим, над правдой: настоящей страсти к юриспруденции у нее не было, она просто хотела добиться чего-то как самоцели. В особенности после рождения Чарли, когда ей отчаянно хотелось хорошо зарабатывать, чтобы обеспечивать сына. Сделать то, чем Чарли мог бы гордиться, и она таким образом компенсировала бы ему отсутствие отца.

Ничего этого она, разумеется, не говорит, а лишь отвечает:

— Да нет, на самом-то деле. Пару лет я проработала помощником юриста и поняла, что я умнее юристов моей фирмы... — Тут она улыбается и предпринимает опасную попытку пошутить, первую за целую вечность: — Вероятно, так же говорят о вас ваши медсестры.

— Вполне возможно, — сдержанно улыбается ей в ответ доктор Руссо.

— Да будет вам. Вы этому не верите. Вы даже сказали мне, насколько вы хороши.

— Я? — удивляется он. — Когда?

— При нашей первой встрече, — отвечает Вэлери, и ее улыбка меркнет, когда она вспоминает ту ночь.

Он смотрит в потолок, словно тоже заново переживает вечер, когда с Чарли произошел несчастный случай.

— Да, наверное, сказал.

Вэлери кивает и говорит:

— И пока что... я должна с этим согласиться.

Она поднимает на него глаза, когда он наклоняется над столом и произносит:

— Это что. Дайте мне еще несколько месяцев и пару операций...

На это Вэлери ничего не отвечает, молча предоставляя ему все время мира, а пока благодарность или какое-то не совсем понятное чувство заставляет ее сердце биться быстрее.

ТЕССА:

глава девятая

Вечер пятницы, и я сижу в гостиной с мамой, братом и невесткой — все они приехали на выходные с Манхэттена. Одетые, чтобы идти в ресторан, где на восемь часов у нас заказан столик, мы наслаждаемся вином в гостиной, пока трое кузенов, которых недавно искупали и накормили, играют наверху под присмотром няни. Только одного недостает в этой картине — Ника, который опаздывает больше чем на двадцать минут, что не укрывается от моей матери.

— Ник всегда по пятницам работает так поздно? — интересуется она, скрещивая ноги и многозначительно глядя на часы «Таймекс», которые носит теперь вместо «Картье», подаренных ей отцом на их последнюю годовщину.

— Не всегда, — отвечаю я, словно оправдываясь.

Я знаю, вопрос матери продиктован скорее ее бурным темпераментом и неспособностью хоть сколько-нибудь сидеть на одном месте, но невольно принимаю его как скрытое оскорбление, как вопрос типа: «Ты все еще поколачиваешь свою жену?» Или в данном случае: «Ты все еще позволяешь своему мужу бить тебя?»

— Ему просто нужно проверить одного пациента... маленького мальчика, — объясняю я, чувствуя необходимость напомнить ей, насколько благородна профессия Ника. — В понедельник у него первая пересадка кожи.

Мой брат чертыхается, морщится и встряхивает головой.

— Не представляю, как он это делает.

— Я представляю! — с восхищением говорит моя невестка.

На маму это не производит никакого впечатления. Со скептическим видом она складывает вчетверо салфетку для коктейлей.

— На какое время у нас заказан столик? — спрашивает она. — Может, он подъедет к нам в ресторан?

— Не раньше восьми. У нас есть еще тридцать минут. А ресторан совсем рядом, — отвечаю я короткими фразами. — Все прекрасно, мама. Расслабься.

— Да. Не волнуйся, мама, — дразнит ее брат.

Мать поднимает руки, как бы сдаваясь.

— Прошу прощения, — говорит она и начинает что-то напевать себе под нос.

Я делаю большой глоток вина, я напряжена внутренне так же, как внешне моя мама. Обычно мне все равно, если Ник опаздывает; таким же молодцом я держусь, когда его вызывают по пейджеру. Я принимаю эти вещи как часть его работы и нашей совместной жизни. Но когда приезжают мои близкие, это совсем другое дело. Между прочим, последние мои слова Нику сегодня днем, когда он сообщил, что ему придется «на несколько минут заскочить в больницу», были: «Пожалуйста, не опаздывай».