Позднее она принимает ванну — ее любимое занятие в субботу вечером. Обычно она читает, лежа в ванне, журнал или книжку в мягкой обложке, но этим вечером она закрывает глаза, изгоняя из головы по возможности все мысли. Погрузившись в пенную воду до самого подбородка, она лежит так, пока не начинает задремывать, и тогда ей приходит в голову мысль, что от усталости она вполне может заснуть и, между прочим, утонуть. Чарли останется сиротой и до конца жизни будет вынужден гадать, не была ли ее смерть самоубийством и нет ли здесь каким-то образом его вины. Вэлери отгоняет нездоровую мысль, выходя из ванны и заматываясь в свое самое уютное, самое большое банное полотенце — банную простыню, правильнее сказать. Она помнит тот день, когда заказала комплект прекрасных полотенец из египетского хлопка, самых роскошных, какие смогла найти, и даже дополнительно потратилась на свою монограмму цвета парижской лазури, вышитую на каждом полотенце. Это был день, когда она первый раз в своей юридической фирме получила чек на премию, вознаграждение за биллинг на две тысячи часов — маленькое состояние, которое она уже запланировала истратить на повседневные земные блага. Вслед за полотенцами она заказала австрийские подушки на гусином пуху, атласные простыни, покрывала из толстой кашемировой пряжи, тяжелые чугунные кастрюли и сковороды, а также тонкий фарфор на двенадцать персон — качественные товары для дома, приобретаемые большинством женщин при выходе замуж, до покупки дома или рождения ребенка. Может, и задним числом, но все это она делала самостоятельно. «Кому нужен мужчина?» — думала она, складывая в тележку очередную тарелку или вилку.

Она повторяла это как заклинание. Когда сверхурочно работала в фирме и откладывала деньги, чтобы они с Чарли смогли наконец-то перебраться из квартиры в полуподвале, вгоняющей в депрессию, с голыми белыми стенами, которые хозяин не разрешил ей покрасить, и постоянными запахами карри и марихуаны, долетавшими из квартиры напротив, в уютный Кейп-Код, где живут и поныне. Когда зимой расчищала подъездную дорожку, весной поливала посеянную траву, летом мыла парадное крыльцо струей воды под напором, осенью сгребала листья. Когда делала все необходимое для создания дома и жизни для Чарли. Она была самостоятельной, самодостаточной и полагалась только на себя. Слушая радио, она отождествляли себя с героинями всех песен, в которых находила поддержку: «Я женщина...», «Я выживу...»[13], «У-В-А-Ж-А-Й».

Однако этим вечером, после съеденного над кухонной раковиной сандвича с арахисовым маслом и желе и благополучного водворения в постель в любимой белой фланелевой ночной рубашке с отделкой из мережки, Вэлери испытывает приступ острой тоски, неопровержимо свидетельствующий об отсутствии чего-то. Сначала она считает, что ей недостает Чарли, который впервые в жизни не спит в соседней комнате. Но потом она вспоминает тот мягкий свет в верхнем этаже тюдоровского особняка и понимает: дело совсем в другом.

Она смотрит в темноту и пытается представить кого-то в постели рядом с собой, пытается вспомнить ощущение переплетенности с другим человеком, в поту, задыхающейся, удовлетворенной.

Вот тогда-то она закрывает глаза и видит его лицо, и ее сердце снова начинает учащенно биться, как в больничном кафетерии, когда они пили кофе, и перед его домом.

Вэлери знает, что подобные мысли о женатом мужчине недопустимы, но все равно позволяет себе отдаться этим мыслям, повернувшись на бок и уткнувшись в подушку. «Кому нужен мужчина?» — пытается напомнить себе Вэлери. Но засыпая, она думает: «Мне». И что еще важнее: «Чарли тоже».

ТЕССА:

глава одиннадцатая

— Как продвигаются поиски школы? — спрашивает меня Рэйчел утром в воскресенье, сидя по-турецки на полу в нашей гостевой комнате и укладывая вещи для возвращения в Нью-Йорк. Мы впервые наедине за все выходные, так как мама улетела домой ранним рейсом, а Декс и Ник повели детей на прогулку — или «принудительный выгул», как назвала это Рэйчел, оторвав своих девочек от дивана.

Скорчив гримасу, я отвечаю:

— Это такая морока.

— Стало быть, ты окончательно исключила государственную начальную школу? — уточняет она, забирая в хвост волосы резинкой, которую носит на левом запястье, видимо, вместо часов. Волосы у нее длиной до плеч.

— Думаю, да. Ник за нее... наверное, потому, что сам учился в государственных школах... Ну а мы с Дексом в них не учились, как ты понимаешь... Думаю, все дело в том, кто к чему привык, — говорю я, надеясь что в этом кроется истинная причина расположения Ника к государственным школам, а не желание просто-напросто избавиться от поездок в школы, подачи заявок и разговоров на данную тему.

— Ну да. Мы с Ником из одного лагеря — я училась только в государственных школах, но поняла: в Hью-Йорке лучше пойти другим путем, — говорит она, раскладывая на ковре застежкой вниз маленькие Сарины блузки с цветочным узором. Затем она тщательно разглаживает морщинки, подворачивает внутрь рукава и с ловкостью| продавщицы универмага превращает одежки в аккуратные квадратики. Я запоминаю ее действия, но знаю, что никогда их не освою, как не могу научиться складывать на манер оригами наши столовые салфетки в отличие от Ника, который в совершенстве овладел этим, пока подрабатывал официантом в загородном клубе во время учебы в колледже.

— Я поклялась оставаться всегда спокойной, — говорю я, — но теперь, когда приходится этим заниматься, меня все бесят.

— Да, — кивает Рэйчел. — Меня больше трясло от заполнения заявлений для Джулии и Сары, чем при подаче документов в юридическую школу. Одно дело расписывать свою квалификацию и способности, но совсем другое — хвалиться собственной пятилетней дочерью... это как-то примитивно... Декс подошел к этому проще. В нашем эссе в «Спенс» он назвал Джулию «живым кареглазым чудом».