— Но то, что я сказала — серьезно, Блейк. — Голос ее звучал твердо.

Снова появившийся в Нью-Йорке Дэвид Барнс внимательно осмотрел семь созданных ею скульптур.

— Они совершенно новые, — сказал он. — Я не вижу в них ни следа от Франции.

— Они американские, — ответила она.

— Сомневаюсь, что вы можете знать, какие они. — И через минуту он добавил: — Блейк определенно не оказал на вас влияния.

— Да нет, оказал, — отозвалась она.

— Я не вижу его.

— Он оказал на меня влияние: я теперь в еще большей степени являюсь сама собой, — ответила она, а так как Барнс ничего не говорил и только обеими руками ерошил и без того растрепанные волосы, то она постаралась объяснить ему, что чувствует. — Я могу использовать молоток и резец намного эффективнее, чем язык, Дэвид. Я думаю, что когда мы с Блейком влюбились друг в друга, я вложила в него свою жизнь и погибла. Целый год я ничего не делала. Но затем, однако, мой отец сказал нечто такое, что заставило меня снова обрести себя — в противном случае я в один прекрасный день умерла бы, не исполнив своего предназначения в этой жизни. И если бы так случилось, то вся жизнь потеряла бы смысл. И потому я начала работать. А за работой мне необходимо было быть независимой, и чем больше я работала, тем больше я обретала прежнее расположение духа, и притом невольно, автоматически, не принуждая себя избавиться от всех мыслей о ком угодно. Это получалось само собой.

— Ну, вот оно! — выкрикнул Барнс. — Мне можно теперь спросить у вас, зачем вы вообще, черт возьми, вышли за него?

— Он дал мне нечто, чего у меня до этого не было. — При воспоминании о часах страстной любви с Блейком у нее задрожали губы, и щеки покраснели под проницательным взглядом Дэвида Барнса. Но она знала, что ей нельзя отвести взгляда. — Он сделал меня женщиной, — сказала она.

Дэвид Барнс нетерпеливо сгреб бороду в кулак.

— Сюзан, — начал он нежно, — с первого дня, когда вы вошли в мое ателье в той развалине, тогда, много лет назад, в провинции, я осознал, что вы прекрасны. Вы это знали?

Она покачала головой.

— Нет, Дэвид. Я никогда об этом даже и не думала.

Он сел перед нею на пол и скрестил ноги.

— Я знал, что вы этого не замечали. И я никогда бы и не сказал вам об этом. А когда вы приехали в Париж и пришли в мое ателье, я мог сказать вам это. Вновь и вновь я хотел вам сказать об этом, но не сделал этого. Я чувствовал, что никакой мужчина не имеет права… прикоснуться к вам только потому, что вы случайно являетесь женщиной.

— Я никогда даже и не подумала об этом. Даже во сне…

— Я знаю, — сказал он, — но если бы я протянул руку…

Она покачала головой.

— Я думаю, что нет, Дэвид, — ответила она мягко.

Он вскочил с пола и сел на подоконник.

— Это неважно, — сказал он горько. — Запишите в мою пользу по крайней мере то, что я никогда не протянул руку. А Блейк — да… но у него было нисколько не больше прав, чем у меня. И думал он при этом только о себе — а я думал о вас.

— Я верю вам, — сказала Сюзан.

Барнс долго смотрел на нее.

…Но Блейк был смел, и она исполнила его желание и не жалела об этом. И, если бы ей пришлось заново принимать решение, она сделала бы точно так же, потому что и Блейк стал содержанием ее жизни. Без него у нее не было ощущения полноты жизни. Она все еще думала о нем, захлестнутая половодьем страстного желания. Она всегда будет его любить этой слепой, но глубокой любовью, даже несмотря на несовпадение их взглядов на те или иные вещи и разность интеллектов. Поглощенная своими мыслями, Сюзан молча смотрела на Барнса, и тот, не в состоянии вынести ее взгляда, сурово произнес:

— Ну, нам надо вернуться в действительность. Эти статуи, Сюзан, вы должны выставить. Их, конечно, немного, но мы можем послать за той вещью, которую вы делали в Париже. Вам пора начать. Это будет для вас нелегко, вы женщина, а это — большая гонка. Критики ждут от женщин изящных мелочей. Мы должны вбить в их головы, что вы не делаете елочных украшений или пресс-папье. — Он посмотрел на скульптуру Сони. — Черт, но какая вы все же трудяга! — пробормотал он. — Блейк видел эту Соню? — спросил он.

— Он не видел ни одной из этих работ, — сказала Сюзан.

— Не видел ни одной?! — Лицо Дэвида стало задумчивым.

— Нет. У него всегда слишком много работы — он делает одну вещь за другой. Мне кажется, что в этом виновата я — я не очень разговорчива. Я вообще не говорила с ним о своей работе.

— Гм! — Его огромные, огрубевшие руки теребили бороду. — Было бы интересно, если бы его и ваши работы экспонировались вместе, только я не хотел бы тогда быть в вашей шкуре. Знаете что, Сюзан, вот что мне пришло в голову: присоединяйтесь-ка к моей выставке — к моим «титанам»! У меня их двадцать один, и я буду выставлять их в ноябре. Я дам вам часть площади. Дэвид Барнс и Сюзан Гейлорд! Я говорю это без хвастовства, но вы могли бы сделать себе рекламу.