— Ха! Что сказать, головастый он был, Бетод, каким бы ни был помимо этого. Но всё ж таки не сумел окончить войну, которую начал. — Доу нахмурился на вымазанную кровью кисть, шевеля пальцами. — Раз к рукам пристала кровь, не так-то просто их отмыть. Так говорил Ищейка. Мои — всю жизнь в крови. — Кальдер дёрнулся, когда Полноги что-то подбросил в воздух, но это оказался лишь кусок ткани. Доу поймал его в темноте и начал обматывать порезанную ладонь. — Надо думать, мыть их теперь — слегка поздновато, а?

— Приведёт только к большей крови, — сказал Полноги.

— Видать да. — Доу протопал в одно из пустых стойл, запрокинул голову, выкатил глаза к потолку и поморщился. Мгновением позже Кальдер услышал звук брызг его мочи на соломе. — Вот… и… понеслась.

Если цель состояла в том, чтобы заставить его почувствовать себя ещё незначительнее, то она достигнута. Сначала он ждал, что его убьют. Теперь, кажется, им просто в падлу, и это ущемило Кальдерову гордость.

— Для меня будут распоряжения? — зло бросил он.

Доу зыркнул через плечо:

— Нафига? Ты их всё равно задвинешь или проебёшь.

Наверно.

— Тогда зачем за мной посылать?

— Как утверждает твой брат, у тебя самый острый ум на всём Севере. Мне до блевоты надоело слушать, как ему без тебя плохо.

— Я так понял, Скейл поднялся к Устреду?

— Оттуда два дня верхом, и я послал за ним сразу, как только узнал, что Союз сдвинулся с места.

— Стало быть, мне нет особого смысла ехать.

— Надо думать да… — Звук ссанья прекратился. — А ну пошла! — И возобновился снова.

Кальдер стиснул зубы.

— Можно, я съезжу повидать Долгорукого? Посмотрю, как он вручает оружие. — Вернее, попросит его помочь Кальдеру прожить ещё месяц.

— Ты же свободный человек, не так ли? — Оба знали ответ. Свободен как перепел, уже в котелке и ощипанный. — Дела обстоят точно так же, как в дни твоего отца. Любой волен делать всё, что ему захочется. Скажи, Полноги?

— Конечно, вождь.

— Ровно настолько, насколько он делает то, что я ему, блядь, велю. — И все карлы Доу захихикали, словно в жизни не слыхивали столь остроумной хохмы. — Передавай Долгорукому привет.

— Передам. — Кальдер повернулся к двери.

— И Кальдер! — Доу только стряхивал капли. — Ты же не собираешься доставить мне ещё больше хлопот?

— Хлопот? И в мыслях нет, вождь.

— Ибо предстоящая драка со всеми этими южанами… и непредсказуемые хуилы вроде Виррана из Блая и этого Вылезшего-Из-За-Кринны страховидла… и наезды моих людей друг на друга… у меня и так полна жопа геморроя. Не потерплю никого, кто затеет свои игры. Попробуй кто под меня подкапывать в подобное время, что-ж, слушай сюда — однажды всё вокруг него станет пиздец, каким страшным! — Последние три слова он проорал — глаза неожиданно вспучились, на шее проступили жилы, безо всякого предупреждения в нём вскипела и выплеснулась ярость, заставляя всех в хибаре вздрогнуть. А затем снова притих как смирный котёнок. — Понял?

Кальдер сглотнул, пытаясь не дать страху выйти наружу, пусть даже вся его кожа покрылась мурашками:

— По-моему, в целом, дошло.

— Славный малый. — Доу покрутил бёдрами, когда закончил застёгиваться, затем улыбнулся всем, будто лиса скалится на открытый курятник. — Погано было бы делать больно твоей супруге, она миленькая штучка. Не такая миленькая как ты, конечно.

Кальдер скрыл бешенство очередной усмешкой:

— Кто ж со мной сравнится?

Он прошагал мимо ехидно глядевших карлов и вышел в сумерки, погрузившись в думы, как ему убить Чёрного Доу и вернуть назад отнятое у отца.

— Красиво, правда? — произнёс Агрик, расплывшись в большой веснушчатой улыбке.

— Да ну? — пробормотал Утроба. Он размышлял о местности, о том, как можно её использовать, и то же самое с точки зрения врага.

Старая привычка. Во время походов об этом шла добрая половина речей Бетода. Местность, и как превратить её в оружие.

Холм, на котором стояли Герои, был местом, чья значимость понятна и дураку. Он одиноко торчал на плоской равнине — настолько одиноко и был настолько сглаженной формы, что казался почти рукотворным. От него вспучивались два отрога. Один выпирал на западе, увенчан единственной вздымающейся каменной иглой, что в народе нарекли Скарлингов Перст, и один к юго-востоку, с кольцом меньших глыб на вершине — их прозвали Дети.

Река змеилась по пологому дну долины, обходя по краю золотые ячменные поля на западе, теряясь в обильном зеркалами топей болоте, затем, под наблюдением Скорри Тихокрада, текла под обветшалым мостом, который с решительной нехваткой воображения называли Старый мост. Воды убыстряли течение вдоль подножья холма, сверкая огнём искр на отмелях, пронизанных полосами гальки. Где-то ниже, среди тощего кустарника и плавника рыбачил Брак. Или, более вероятно, спал.

На дальнем берегу, уходя к югу, вздымалось Чёрное Всхолмье. Непролазная ухабистая мешанина жёлтых трав и бурого папоротника, с проплешинами осыпей щебня и складками белёсых, затопленных лощин. К востоку реку перешагивал Осрунг — тесная группа домов вкруг моста и большой мельницы жалась друг к другу за высоким частоколом. Из дымоходов выплывали клубы — в яркую синь и далее, в никуда. Всё как положено, и не на что обратить внимание, и нет намёка ни на Союз, ни на Горбушку, ни на кого ещё из ребят Ищейки.