Китти вышла и глубоко вдохнула холодный свежий воздух. Ее ждал автомобиль. Увидев его, она сразу вспомнила: машина новая, подарок на день рождения от мужа. Она еще ни разу на ней не ездила. Коул прикоснулся к шляпе.

— Ну, давайте откроем ее, Коул, — сказала она.

Он откинул верх, еще тутой от новизны, и она села рядом с ним. Очень медленно — мотор работал неровно, то затихая, то опять наращивая обороты — они отъехали. Их путь лежал через городок. Все магазины были еще закрыты; женщины, стоя на коленях, скребли пороги; в спальнях и гостиных были задернуты шторы; движения на улицах почти не было, лишь погромыхивали тележки молочников. Собаки трусили прямо по середине мостовой, направляясь куда-то по своим собственным делам. Коулу то и дело приходилось гудеть.

— Со временем привыкнут, миледи, — сказал он, когда из-под колес выскочила большая пятнистая дворняга. В городе он ехал осторожно, но за его пределами прибавил газу. Китти увидела, что стрелка спидометра скакнула вверх.

— Приемистая? — спросила она, слушая мягкое урчание двигателя.

Коул приподнял ногу, чтобы показать, как легко он нажимает на педаль акселератора. Затем он придавил ее опять, и машина прибавила ход. Мы едем слишком быстро, подумала Китти; однако дорога — Китти все время смотрела вперед — была по-прежнему пуста. Им встретились лишь две-три неуклюжих крестьянских телеги; увидев автомобиль, люди останавливали лошадей, взяв их под уздцы. Впереди простиралась жемчужно-белая дорога; изгороди были покрыты острыми весенними листочками.

— Сюда весна запоздала, — сказала Китти. — Были холодные ветры?

Коул кивнул. В отличие от лондонских лакеев, в нем не было никакого подобострастия; рядом с Коулом Китти чувствовала себя легко и могла молчать. Теплые волны воздуха чередовались с холодными, он то приятно благоухал, то — когда они проезжали ферму — едко и кисло пах навозом. Когда они стали штурмовать холм, Китти откинулась назад, придерживая рукой шляпку.

— Вы не сможете въехать на вершину, Коул, — сказала она.

Скорость немного упала: они взбирались на знакомый Крэббов холм, с желтыми полосами от тележных колес — там, где возницы тормозили. В былое время, когда они еще ездили на лошадях, здесь приходилось вылезать и идти пешком. Коул ничего не ответил. Он хотел показать, на что способен двигатель, поняла Китти. Машина гладко катила вверх. Однако подъем был длинный; посередине был ровный участок, а потом дорога опять пошла в гору. Автомобиль ехал из последних сил, но Коул был настойчив. Китти увидела, как он немного подается всем телом то вперед, то назад, будто подгоняя лошадь. Она почувствовала, что у него напряглись мышцы. Еще немного, и машина остановится. Но нет — они были уже на вершине. Машина справилась!

— Неплохо! — воскликнула Китти.

Коул промолчал, но он был горд, она знала.

— На старой машине не получилось бы, — сказала Китти.

— Она в этом не виновата, — ответил Коул.

Он был очень добрый человек; Китти подумала, что такие, как он, ей по душе — молчаливые, сдержанные. Они помчались дальше. Теперь они проезжали серый каменный дом, где в одиночестве жила сумасшедшая женщина со своими фазанами и кровяными гончими. Дом остался позади. Справа начался лес, и воздух наполнился птичьим пением. Похоже на море, подумала Китти, посмотрев на сумрачную зеленую просеку, испещренную пятнами солнечного света. А они все ехали и ехали. Теперь у дороги лежали кучи бурых листьев, от которых лужи казались красными.

— Был дождь? — спросила Китти. Коул кивнул.

Они выехали на высокую гряду; внизу был лес, а посреди него — поляна, на которой возвышалась серая башня Замка. Приезжая, Китти всегда искала ее взглядом и приветствовала, как будто здоровалась с другом. Теперь она была на своей земле. На столбах ворот виднелись инициалы их семьи; их фамильный герб висел над входами в гостиницы и сельские дома. Коул посмотрел на часы. Стрелка спидометра опять скакнула.

Слишком быстро, слишком! — подумала Китти. Но ей нравилось, как ветер бьет в лицо. Вот и домик привратника. Миссис Приди раскрыла ворота, держа на руках светловолосого ребенка. Автомобиль покатил по парку. Олени поднимали головы и, легко прыгая, скрывались в зарослях папоротника.

— Четверть часа без двух минут, миледи, — сказал Коул, когда они, описав дугу, подъехали к двери дома.

Китти немного постояла, оглядывая машину. Они положила руку на капот. Он был горячий. Она легонько похлопала по нему.

— Она отлично справилась, Коул. Я скажу его светлости. — Коул просиял. Он был счастлив.

Китти вошла в дом. Никого не было видно: ее ожидали позже. Она пересекла переднюю, вымощенную крупной плиткой, украшенную оружием и скульптурными бюстами, и оказалась в утренней столовой, где было накрыто к завтраку.

Ее ослепил зеленый свет. Она как будто очутилась внутри огромного изумруда. Снаружи все было зеленым. На террасе стояли французские каменные статуи женщин с корзинками. Однако корзинки были пусты. Летом в них всегда ярко горели цветы. Широкие языки зеленой травы спускались между стрижеными тисами до самой реки, а на том берегу поднимались на холм до венчавшего его леса. Сейчас над лесом клубилась дымка — легкий утренний туман. Глядя вдаль, Китти услышала жужжание пчелы над самым ухом; до нее донеслось и журчание реки на перекате, и голубиное воркование в древесных кронах. Это были голоса раннего утра, голоса лета. Но дверь открылась. Принесли завтрак.