— Что ж, — промямлил он, смущенный ее натиском, — цену я себе знаю. Кое-чему научить ребят, конечно, смогу. Только как быть с моей злополучной генеалогией? Ведь даже мое имя обличает во мне иноверного, как сказали бы твои соплеменники.

— Если тебе вообще повезет привлечь к себе внимание, то исключительно благодаря своей злополучной родословной. Суди сам. В армии у нас одни ярые патриоты, на девяносто пять процентов католики и на все сто — пролетарии. Приезжает какая-нибудь важная зарубежная шишка, и мы не моргнув глазом выставляем тебя. Потеха! «Капитан Аткинсон». Шишка смотрит на тебя сверху вниз. И тут выясняется: блестящий классик, выученик средневекового университета, набожный методист, ветеран британской армии, и по свету поездил, и акцент оксфордский, и пять языков знает. Ты будешь наш главный приз. Наш дядюшка Том.

Он вспыхнул. Она протестующе вздела руки и, укоризненно передернув плечами, сложила брови домиком и губы трубочкой.

— У меня такая же планида, Джордж: я у них — тетушка Том. При этом свое дело я исполняю нисколько не хуже других, в сто раз лучше, по правде сказать.

Некоторое время он обретал дар речи.

— Я не набожный методист, — выговорил он твердо. — Я не владею активно пятью языками. Активно я владею только греческим, французским, итальянским и английским.

Она накрыла его руку своей. Он шумно сглотнул, обескураженный ее загоревшимся взглядом и победной улыбкой. Она бывала чертовски привлекательна.

— Пятый язык будет козырем в нашей игре. Завершающим штрихом. Зарубежной шишке ты ведь должен будешь хоть что-то сказать по-гэльски. Ничего, если придется надеть горскую юбку?

— Что?! — бешено взревел он, и она не могла не признать, что он в своем праве, поскольку удар ниже пояса нанесла умышленно. — Я ни слова не знаю на твоем наречии.

— Мое наречие, — сказала она примирительно, — иврит. Ты хороший лингвист, Джордж. Может, чуть мне уступаешь. За шесть недель я натаскаю тебя к собеседованию на ирландском. Пущу в ход свои связи, и еще выйдет так, что ты им делаешь одолжение. А потом хоть на голове стой — еще больше полюбят. Но чем-то вроде протестанта тебе, хочешь не хочешь, быть придется, нам позарез нужен — и это очко в твою пользу — представитель президента и армии на таких печальных событиях, как похороны, например, евреев, методистов, свидетелей Иеговы, баптистов, оранжистов, масонов, буддистов, последователей ирландской церкви и всех прочих язычников.

Он бросил взгляд на ее янтарную аскетическую плоть. Ядовитая тварь. Жертва генов. Плюс сексуальная озабоченность. Плюс компенсирующая жажда власти. Он важно обронил: «Посмотрю». Она сомкнула свои траурные веки. Вслух она не сказала, но он расслышал: «Умничка!» Что-то его ждет — лямка? Успех?

Как выяснится, годы в ирландской армии станут лучшими в его жизни. Жалованье, стол, гардероб, квартира, знаки любви и внимания, и вдобавок он оказался прав: от него была определенная польза. С чем только к нему не шли: сигары, марки вина, крикет, поведение в обществе, методизм, презервативы, английская система среднего образования, коктейли, перчатки, галстуки, поло, английские шлюхи, Джон Весли, королевская семья, лондонские клубы. Замечательные ребята. Светлые головы. Задушевные друзья.

Жаль, плакался он ей, а она охотно поддакивала, что плоховато у них с культурными запросами. В качестве отдушины он обзавелся потайной комнаткой с розовыми обоями в центре города — благо он человек одинокий, на женщин непадкий, о браке даже не помышляющий, — где расставил свои долгоиграющие пластинки, подборку обожаемых лёбовских классиков [99] , французские романы, где прохлаждался в пижамах из Гонконга, пригубливал, по настроению, pastis, Punt е Mes, retsina, Ghamb'ery vermouth либо cassis vin blanc, где шелестел своей «Таймс», выкуривал десятишиллинговую сигару и даже время от времени принимал гостью. Само собой, он ни словом не обмолвился Молл о своем убежище. Молл смежит веки с положенной тенью и, показывая лазуритовую изнанку языка, высмеет его розовый рай. Она-то живо сообразит, что претерпеть ему в этом раю от дублинских девственниц столько поражений, какое число давно бы покрыло бесчестьем армию любой державы, исключая Уганду, Израиль и маоистский Китай. К ее удовольствию, он время от времени водил ее обедать в клуб. Там он не упускал случая поблагодарить ее за все, что она сделала для него. В душе ему хотелось, чтобы она была поменьше духовной и побольше плотской.

Это благодатное время однажды прекратилось: он потерянно выслушал по телефону ее нагоняй за то, что-де попусту губит себя в армии и что пора остановиться. Он вызвал ее в клуб пообедать. Там она повторила свои бредовые соображения. Он напрямик велел ей не лезть в чужие дела, ему роскошно живется, он и впредь намерен роскошно жить — премного благодарен! Она поджала нижнюю губу. Показала кривые клычки. С особым же удовольствием он отметил, что у нее нет готового ответа, она просто сменила тему. Так держать, подумал он. Пожестче с ними! Месяц спустя под дверь просунулась записка, согретая дружеской рукой, из коей явствовало, что его готовятся перевести штафиркой в Министерство обороны. Он немедленно отправил к ней мотоциклиста с депешей «Крайне срочно», где заверял, что приведет дела в порядок и тут же подаст в отставку. Амбициозный финал послания приводил на память Альфреда де Мюссе: On ne badine pas avec moi! [100] После месяца лихорадочных поисков он горестно убедился в том, что судьба не прочьпоиграть с ним. Она верно рассчитала: призрак голода, зеленая тоска; ее утешало, что он нигде не может приткнуться. Она сама прошла через это.

Он маялся в Министерстве обороны. Какого дурака он свалял, что возвратился на этот мокропогодный остров! Война, сокрушался он, разлюбезная война по колено в крови и грязи, — она бы вырвала его из этого утробного мрака! Терпи, храбрец, терпи, Одиссей, свою Итаку. И Пенелопу в придачу. Он лишил себя лондонской «Таймс». Вынужден был отказаться от убежища с розовыми обоями, продать лёбовскую библиотечку, перейти на хлопчатобумажные пижамы и даже брать готовые костюмы. Но за клуб он держался зубами. On ne badine pas… Эти слова нужно было выставить девизом на фамильный герб Аткинсонов. Пока он кое-как перебивался, зашевелились тайные силы, вдруг оценившие его. Мало-помалу он осознал себя как бы посредником между министерствами иностранных дел и обороны, что повлекло за собой не всегда обоснованные, но всегда желанные инспекционные вылазки в континентальную Европу не реже четырех раз в год на четыре недели кряду. Сравнительно с прежней суровостью он обмяк и в один ничем не примечательный день решил проявить великодушие, поскольку теперь глупая женщина должна понимать, что кое-где знают ему цену. Он вернул ей свое расположение. Пригласил в клуб отобедать с ним.