Когда я октябрем навестил ее в Париже, мы это друг другу с восторгом доказали. Та осень и целый следующий год — блаженнейшее время, только вот Анадиона чуяла неладное и ревновала меня ко всякой дублинской юбке, а Лесли угасал, хотя под конец ему не было позволено, как в моем пассаже двумя страницами раньше, степенно выйти из коляски и с достоинством исчезнуть — нет, он поскользнулся на ломтике банана, который Анадиона крошила у них на кухне ему в овсянку, и размозжил голову об угол газовой плиты.

Может, я зажился? Надеюсь, что нет. Я уже описал, как мы встретились с Наной в то утро, когда могильщики шествовали в тумане с живыми цветами и бессмертниками и складывали их на доски незасыпанной могилы Анадионы. (Лишь после ухода плакальщиков землю ссыпают, и комья глухо стучат о гроб.) Моя опущенная рука коснулась опущенной руки Наны, стоявшей возле меня. Когда она отозвалась на пожатие, я молча взмолился, чтобы судьба нас опять свела. Я был совершенно одинок: Ана умерла, Реджи умер, Лес умер, теперь умерла Анадиона, оставил меня и мой небесный гонитель, Дез Моран — ни друзей, ни любовниц, ни даже соучастников жизни, и перед каждым из них и Нана, и я остались в неоплатном долгу.

Я и не знал, в каком неоплатном, пока не выяснилось, что Лесли мало было перехватывать и списывать мои письма к его дочери; перед самой своей безвременной кончиной он препоручил свои копии Дезу, и при этом (Дез говорил мне) мертвенная желчная отрыжка пенилась на его губах. Роковую черту и тогда еще можно было не довести до конца, если бы Деза не обуревало столь безрассудное желание женить меня на своей Анадионе и разлучить с ее Наной — глупость, объяснимая только его профессиональным целомудрием: ведь Анадионе было под шестьдесят, я — почти сорокалетний, а Нана — в полном цвете юной женственности.

Сначала он только устрашал меня нарочитым шелестом этих проклятых любовных писем из-за спины мертвеца Лесли, как в тот день, когда явился ко мне незадолго до Рождества — Лесли только что умер, — сердечно поздоровался, сел в мое любимое кресло с большим томом на коленях и принялся поджаривать меня на медленном огне.

— Что это за книга? — спросил я, налив ему обычную изрядную порцию ирландского виски.

— Биография Виктора Гюго. Читали? Автор — Моруа.

— Да. Она ведь почти сорокалетней давности. Вышла в пятидесятых, кажется?

— Не утратила интереса. Как-никак большой поэт, неуемный бабник, патриот, врун и мошенник.

Он раскрыл книгу на первой из нескольких бумажных закладок, вдел монокль и хитро взглянул на меня.

— Вот послушайте. Меня — так чрезвычайно забавляет.

Спокойным, веселым голосом он зачитал письмо Гюго своей всегдашней любовнице Жюльетте Друэ.

— «Любимая Жюльетта, — или, не будем мелочны, любимая имярек, — проснувшись, ты найдешь это сложенное вчетверо письмо у себя на подушке, и ты улыбнешься, правда? Мне так нужна эта улыбка твоих милых, прекрасных, исплаканных глаз. Спи, моя Жюльетта — или там, положим, любимая имярек, — пусть тебе снится, как я люблю тебя. Как лежу у твоих ног. И помни во сне, что ты — моя любовь…»

У меня свело живот. Я впервые заподозрил, что мои письма украдены. Это письмо я прекрасно помнил, самое первое мое письмо Анадионе, оставленное у нее на подушке в тот вечер, когда я покинул Угодье ффренчей, где провел неделю, помогая благоустроить летнее жилье. Он спокойно читал дальше, а я похолодел от нового ужаса. Не послал ли я это же письмо Найе? Так много писем было написано им обеим. До чего же прав был Корнель: чтобы лгать, надо иметь очень хорошую память. Чьи у него письма, где и как он их заполучил? Он дочитал, улыбнулся мне исподлобья со всеведеньем инквизитора, вынул вторую закладку и заулыбался во весь рот.

— А вот сущая прелесть! В стихах. Наш любвеобильный Виктор, изменяя своей возлюбленной на каждом шагу, вдруг с удивлением обнаружил, что она не только чуть-чуть огорчается, а вздумала ревновать! И что же он делает? Покоряет ее заново обольстительными стишатами. Кстати, вы ведь, наверно, знаете, что глаголы «обольщать» и «растлевать» — почти Синонимы?

Он стал читать с иронической выразительностью, усугублявшей издевательство, и я вспомнил. Этим стихотворением Гюго я пытался умиротворить Анадиону на другой день после того, как вышел ей навстречу от Наны.

Пока он читал, я решил, что он — нет! — что Лесли залез в бумаги Анадионы. Там, конечно, нет указующих имен, адресов или подписей, но почерк мой там есть. Я сдался. Я признался, что да, однажды или дважды, да, дважды я в письмах выражал свое восхищение Анадионе, «вашей дочери», и при этом слегка одолжился у Виктора Гюго. Ему ли не знать, как сентиментальна бывает старость? Я убежден, что он поймет меня.