— Лишних денег не бывает.

— Тогда обойдусь без норкового манто.

— Сколько оно стоит?

— Мне сказали в туристической фирме... Тысячу, полторы, две тысячи...

Долларов.

— Там разберемся.

— Может быть, мы прямо сейчас соберем чемоданы, сумки... Завтра будет не до этого, а, Виталик?

Евлентьев некоторое время смотрел на экран, где жующие подмигивающие морды предлагали ему какой-то шоколад, потом ему подмигивала корова, предлагая молоко, потом баба на диване дрыгала ногами, показывая, как удобно пользоваться пластырями с крылышками...

— Нет, — наконец сказал Евлентьев. — Дело вот в чем... В доме не должно быть никаких следов отъезда. Как если бы мы вышли перед сном прогуляться минут на пятнадцать.

— Почему, Виталик? — Это был первый вопрос, который задала Анастасия, ч — Мне кажется, так будет лучше.

— Это все, что ты можешь мне сказать?

— Да.

— Хорошо... Пусть будет так. Но мы летим в Грецию?

— Да, летим. Но знаем об этом только мы. Ты и я.

— Тогда я начинаю собираться. Знаешь, собраться так чтобы не оставалось следов, труднее, чем просто собраться.

— И вот еще что... Я завтра должен выйти из дома часов в пять утра.

— А как же отлет?

— Я вернусь около двенадцати.

— Если вернешься, — обронила Анастасия.

— Да, — кивнул Евлентьев. — Именно так. Если вернусь. Если со мной что-нибудь случится, обшарь самовары в туалете у художников. Все, что найдешь, возьми себе...

Они взглянули друг на друга и некоторое время молчали. Потом занялись своими делами и к этому разговору больше не возвращались.

У Евлентьева была одна странная особенность — стоило ему поставить будильник на какое-то время, и он не мог спать всю ночь, просыпаясь каждые полчаса, с трудом снова засыпая, и в конце концов поднимался за час до того, как зазвенит будильник, — невыспавшимся, с колотящимся сердцем, тяжестью в голове, сам себе казался некрасивым, мятым, и от этого состояние недовольства и потерянности было еще сильнее.

На этот раз все было как обычно — проворочавшись всю ночь, Евлентьев поднялся, едва начало сереть окно. Он посмотрел на часы — было около четырех.

Будильник зазвенит минут через сорок.

— Бриться будешь? — спросила Анастасия.

— Нет.

— Тебе что-нибудь приготовить?

— Куртка, эта... пятнами, знаешь? Десантная. Что еще... Свитер, шапочка...

Да, и корзинка... Помнишь, У нас была плетеная корзинка?

— Она и сейчас есть... Где-то на балконе... Ты за грибами собрался?

— Да, за грибами.

— Но... Это... Грибы отошли, — Анастасия недоуменно посмотрела на Евлентьева.

— Чернушки появились, валуи, попадаются подберезовики... И белые, идет последняя волна белых.

— Надо же, — пробормотала Анастасия и пошла на кухню ставить чайник.

Евлентьев неохотно, вяло съел две котлеты, выпил крепкого чая, сунул в карман куртки еще две котлеты переложенные хлебом, и молча, насупленно собрался.

— Когда откроются магазины, я отлучусь, — сказала Анастасия уже в прихожей.

— Мне нужно кое-что взять в дорогу.

— Отлучись, — кивнул Евлентьев.

— Тебе нужно что-то купить?

— В Греции все есть, — улыбнулся Евлентьев. — Пока.

Он поцеловал Анастасию как-то косо, неловко, ткнувшись губами в уголок ее рта, похлопал по руке, подмигнул сонно и вышел. Спустившись вниз, он вышел на улицу Правды. У банка стояли на ночном отстое броневики, прохаживались охранники с короткими черными автоматами. На Евлентьева они не обратили ровно никакого внимания. «Оно и к лучшему, — подумал Евлентьев, — оно и хорошо».

Вынув из кармана маленький плоский ключик, он открыл дверь мастерской, вошел, включил свет. Не задерживаясь, сразу направился в туалет, стал ногами на унитаз и вытащил из-за самовара деревянный ящичек. Убедившись, что к нему никто не прикасался, Евлентьев вынес его в большую комнату, положил на стол. Резко обернулся — ему показалось, что мимо окон промелькнула чья-то тень.

Чертыхнувшись, прошел к входной двери и запер ее изнутри. Теперь никто не сможет застать его за делом опасным и наказуемым.

Раскрыв ящичек, он вынул пистолет, пощелкал затвором, убедился, что он в полной боевой готовности. Рядом, в отдельном гнезде, лежала полная обойма. Он вставил ее в рукоять пистолета. Обойма вошла легко, даже как-то охотно, словно залежалась без дела и торопилась приступить к исполнению своих обязанностей.

Рядом, тоже в отдельном гнезде, лежал цилиндрик глушителя. Евлентьев привычно навинтил его на ствол. Теперь изделие номер семнадцать было готово к работе.

Опустив предохранитель, Евлентьев положил пистолет на дно корзинки, сверху накрыл газетой, потом положил сверток с котлетами и кривенький ножичек, который взял тут же, в мастерской — Варламов соскабливал им краску со старых холстов.