Родственные связи в какой-то степени позволили ему на первых порах остаться в безопасности, хотя племянник Мария и зять Цинны, которых ненавидел Сулла, должен был оказаться в первых же списках. Но мы уже говорили о том, что родня Аврелии имела влияние на Суллу. Да и какой-то юнец, не обладающий богатством, достойным зависти, не представлял политической опасности.

Сулла ограничивается тем, что велит Цезарю развестись с Корнелией.

Что характерно для диктаторов прошлого, настоящего и будущего, так это их склонность к управлению людьми не только в их общественных взаимоотношениях, но и в личной жизни. Поскольку браки являются в сословном обществе также политическим инструментом, то, естественно, все более или менее серьезные решения принимает правитель.

Но тут Цезарь уперся!

Возможно, ему показалось уроном для чести слишком быстро менять жен. Хотя в Риме это было делом обычным, особенно в критические периоды его истории. Так, к примеру, Гней Помпей после аналогичного распоряжения мгновенно развелся с женой и сочетался с приемной дочерью Суллы, которая вообще-то уже была замужем и со дня на день должна была рожать. Во время родов она и умерла, так что Помпей снова стал завидным женихом.

Гай Юлий Цезарь продемонстрировал не только свою верность жене, но и храбрость, граничащую с безумием. Такое пренебрежение политической целесообразностью выставило его в весьма выигрышном свете на фоне беспринципной римской молодежи и заставило многих вспомнить героев древности. Не исключено также, что на столь необдуманный поступок его заставило пойти обостренное чувство собственного достоинства. По всему выходило, что головы ему не сносить и скоро ее добавят к головам других знатных римлян, выставленных в центре Рима для устрашения врагов и в назидание сторонникам.

Случилось странное — Сулла не покарал строптивца. Скорее всего, диктатора настолько удивила дерзость юнца, что он оценил его отвагу. Намного более знатные и богатые мужи Рима склонились перед Суллой, трепеща от страха быть внесенным к жуткие списки. Или же, пресытившийся кровью, он забавлялся, играя с ним, как кошка с мышкой.

Сулла ограничивается тем, что отбирает приданое Корнелии в пользу казны и отрешает Цезаря от жреческого сана. Отделавшемуся легким испугом юноше следовало благоразумно отойти в тень и более не искушать судьбу.

Как бы не так!

Проходит немного времени, и Цезарь выставляет свою кандидатуру на другое вакантное место в жреческий коллегии. Сулла, мягко говоря, недоволен и доводит свое мнение до сведения коллегии, провалив тем самым попытку Цезаря. Отвага юноши в глазах диктатора граничит с прямым оскорблением. Приказ о задержании Цезаря не заставляет себя ждать.

Понимая, что за этим последует, юноша пускается в бега. Он направляется на северо-восток и прячется у сабинян. Но вынужден каждую ночь менять убежище, потому что гарнизоны Суллы стояли по всей Италии. Патрули вылавливали беглецов, поскольку за тех, кто попал в проскрипции, выплачивали награду. Скорее всего, при нем находилось несколько рабов, но в любой момент они могли предать его. В довершение всех бед он заболевает малярией.

В таком вот бедственном положении его задерживают легионеры, но вовремя предложенная взятка в двенадцать тысяч серебряных денариев помогает избежать неминуемой смерти.

Тем временем Аврелия убеждает своего двоюродного брата Гая Корнелия Котту и другого родственника, Мамерка Эмилия Лепида, поговорить с Суллой и попросить его о милосердии к ее сыну. Котта и Лепид были влиятельными сторонники диктатора, а юный беглец не казался опасным.

Тем не менее вопрос быстро не решился. Как пишет Светоний, «Сулла долго отвечал отказами на просьбы своих преданных и видных приверженцев, а те настаивали и упорствовали; наконец, как известно, Сулла сдался, но воскликнул, повинуясь то ли божественному внушению, то ли собственному чутью: «Ваша победа, получайте его, но знайте: тот, о чьем спасении вы так стараетесь, когда-нибудь станет погибелью для дела оптиматов, которое мы с вами отстаивали: в одном Цезаре таится много Мариев!» [35]

Некоторые историки полагают, что это часть сформированного позже мифа о чудесном спасении, но даже для мифологизированного сознания, для которого нет понятия чуда, а общение с богами носит характер вполне бытовой, такая реакция Суллы может показаться обыденной. Так что вполне вероятно, что диктатор в сердцах мог сказать нечто подобное: опыт и интуиция подсказывали, что в круговерти гражданской смуты у каждого появляется шанс стать «Марием» или даже «Суллой».

Описывая государственные преобразования Суллы, которые он начал после захвата власти, современный историк Том Холланд отмечает: «Ирония пронизывала всю программу его реформ. В качестве диктатора Сулла был обязан принять все меры, чтобы впредь никто не мог последовать его примеру и повести армию на Рим. И все же можно усомниться в том, что сам Сулла видел в этом парадокс. Если, как упорно твердила его пропаганда, он был неповинен в разжигании гражданской войны, значит, виновен был кто-то другой. А если, как утверждала она же, честолюбие заставило Мария и Сульпиция подвергнуть Республику опасности, значит, они получили возможность процветать благодаря разложению ее учреждений. Сулла был слишком римлянином, чтобы считать преступным желание первенства. У него, безусловно, не было никакого намерения отказывать своим соотечественникам в извечно присущей им жажде славы. Напротив, он намеревался направить ее по должному руслу, чтобы теперь, не разрывая государство на куски, она служила вящей славе Рима». [36]

Но следует отметить, что введение возрастного ценза в тридцать лет для выдвижения своей кандидатуры на самые низшие должности и требование определенной выслуги лет, фиксированного стажа на каждой должностной позиции перед тем, как претендовать на следующую, были не самой значительной частью реформ Суллы. Холланд, в деталях описав, сколько лет на каждой ступени должностной лестницы обязан прослужить любой карьерист, чтобы от квестора дорасти до претора, а только затем до высшей должности консула, не обратил внимания на самые важные аспекты преобразований.