Шрифт:
Его ввели в маленький кабинет Марии Федоровны, и она сразу спросила о запросе Гучкова. Родзянко описывает в своих воспоминаниях, как он объяснял, что запрос должен «успокоить умы... так как толки о Распутине зашли в обществе слишком далеко»... Но вдова Александра III уже поняла: Распутин – это опаснейший рычаг, при помощи которого можно опрокинуть великую империю... (Впоследствии Керенский сформулирует: «Без Распутина не было бы Ленина».)
Родзянко долго рассказывал о беспутствах «Нашего Друга»... Она слушала молча и только в самом конце вдруг сказала: «Я слышала, вы намерены говорить об этом с Государем. Не делайте этого. Он слишком чист душой, чтобы поверить во зло».
Она знала характер сына. Когда на Николая давили, он становился бесконечно упрям и вспоминал, что он самодержец – он, у которого уже не было возможности им быть. Ибо единственный, кто мог защитить его от безумных говорунов из Думы – Столыпин – был мертв...
Прощаясь, вдовствующая императрица попросила «этого славного толстяка», так мало понимавшего ее сына: «Не делайте ему слишком больно...»
13 февраля Мария Федоровна вызвала к себе премьера. «Разговор, который длился полтора часа, – записал Коковцов, – был целиком посвящен Распутину». После чего она отправилась к Ники и Аликс.
Из дневника Николая: «15 февраля... К чаю приехала мама; имели с ней разговор о Григории».
Из дневника Ксении: «16 февраля... Мама гак довольна, что все сказала... Аликс защищала Распутина, говоря, что это удивительный человек, и что мама следует с ним познакомиться... Мама только советовала его отпустить теперь, когда в Думе ждут ответа... Аликс объявила, что нельзя уступать... Тем не менее, они были очень благодарны мама за то, что она так откровенно говорила... И она даже поцеловала мама руку...»
Вдовствующая императрица могла повторить то, что накануне сказала Коковцову: «Моя несчастная невестка неспособна осознать, что она навлекает гибель на себя и на династию. Она глубоко верит в святость этой сомнительной личности».
Но совету матери царь все же последовал. Как и всегда во время разгоравшегося вокруг мужика скандала, он решил, что «Нашему Другу» лучше пока побыть в Покровском.
«18. 2. 1912... Русский уезжал с Николаевского вокзала, – записали агенты. – Провожали: Зимняя, Птица, Ворона, Голубка, Сова и человек 15 неизвестных обоего пола...»
Теперь в агентурных сводках все постоянные поклонницы Распутина получили клички, присвоенные с полицейской образностью. Лаптинская именуется за степенность и домовитость «Совой», Зинаида Манчтет, похожая на девочку, несмотря на свои 37 лет, нежно зовется «Голубкой», Головина-мать – «Зимняя», ибо весьма немолода и живет на Зимней канавке, Муня с ее чистыми глазами – «Птица», черноволосая и черноглазая жена Сазонова – «Ворона»... Избежала прозвища лишь Вырубова – не посмели из-за близости к «особам».
Агенты следуют вместе с ним в поезде и сообщают «22-го прибыл в Тюмень, встречали жена и дочь и очень были обрадованы его приездом».
О запросе Гучкова мужик написал «царям» уже из Покровского (письмо сохранилось в дневнике Лохтиной): «Миленькие папа и мама! Вот бес-то силу берет окаянный. А Дума ему служит там много люцинеров (революционеров. – Э. Р.) и жидов. А им что? Скорее бы прочь Божьего помазанника долой. И Гучков господин их... клевещет, смуту делает, запросы. Папа, Дума твоя, что хошь, то и делай. Никаких запросов не надо...»
28 февраля, «вооружившись документами» (все той же брошюрой Новоселова), Родзянко отправился с докладом к царю. Сначала он заговорил о вечно дурном управлении Кавказом и наконец перешел к главному: к «всеобщему негодованию, когда все узнали, что Распутин – хлыст».
– Но отчего вы думаете, что он хлыст? – спросил царь.
Родзянко заявил: полиция проследила, что он ходит в баню с женщинами.
– Так что ж тут такого? У простолюдинов это принято.
И тогда Родзянко рассказал о брошюре Новоселова, о «Тобольском деле», о письмах и исповедях распутинских жертв, о Лохтиной, которую Распутин довел до сумасшествия, о «радениях» на квартире Сазонова, где Распутин жил, и, наконец, о пагубном влиянии, которое «старец» может оказать на душу наследника.
– Читали ли вы доклад Столыпина? – спросил царь.
– Нет. Я знал о нем, но не читал.
– Я ему отказал.
Наивному Родзянко в царских словах послышалось сожаление. Он не понял, что Николай хотел сказать: ничего нового вы мне не сообщили, я уже все это слышал. Царь усмехался про себя: он знал, что никаких «радений» у Сазонова не происходило, что Лохтина многим кажется сумасшедшей только потому, что она оставила суетный свет и избрала новую жизнь, и что никаких точных данных о хлыстовстве Распутина в «Тобольском деле» нет...