— Боже мой! — вскричала Роземонда, упав на пол.

— Клянусь адом! — закричал Эверард, бросившись за своею шпагою, которая с вечера оставалась в углу комнаты.

Потом, обнажив свою шпагу до половины, он подошел к графу, но, остановившись в двух шагах, опустил ее в ножны.

— Вы дали мне жизнь, — сказал он, — теперь мы расплатились.

Максимилиан, со своей стороны, схватил ружье. Отец и сын вперили друг в друга сверкающие от ярости глаза.

— Я дал тебе жизнь, говоришь ты? Это ложь, я не дал тебе ничего, и ты не обязан мне ничем, презренный, Обнажи твою шпагу. Нас обоих душит гнев: нам надо освежиться чистым воздухом, идем. А, трус, ты отступаешь… Ну, так я не отступлю…

Максимилиан подошел к двери и позвал четырех слуг, которых привел вместе с собою.

— Возьмите эту девчонку, — сказал он, — и выбросьте за мои владения.

Робкие слуги не трогались с места.

— Скорее, трусы! — закричал Максимилиан, замахнувшись бичом.

Слуги хотели подойти к Роземонде, но Эверард остановил их своею шпагою.

— Граф, — сказал он, — объявляю вам, что я, Эверард фон Эппштейн, буду следовать за этой девушкой, куда она ни пойдет, волею или неволею, понимаете?

— Очень рад, — отвечал Максимилиан. — Делайте, что приказано вам, негодяи! — прибавил он, обратившись к слугам.

— Граф, — сказал Эверард, подняв свою шпагу над Роземондою, которая еще лежала без чувств, — скорее я убью ее на ваших глазах, чем позволю прикоснуться к ней, клянусь вам.

— Ну, попробуй, остра ли твоя шпага. А! Ты опять трусишь? Возьмите эту женщину, или я сам выброшу ее вон.

— Граф, — вскричал Эверард, — берегитесь, я стану защищать ее против всех.

— Даже против отца? — сказал граф, положив ружье на руку.

— Даже против палача моей матери, — закричал Эверард.

Максимилиан с бешенством схватился за курок ружья и выстрелил.

— Матушка, матушка! Сжалься над ним, — вскрикнул Эверард и упал на пол.

Граф вздрогнул; смертельный ужас выразился в его лице; ему казалось, что перед ним явились тени умерших Альбины и Конрада. В самом деле, Конрад, возвратившийся из чужбины, вошел в дом егермейстера в ту минуту, когда граф прицелился в своего сына; он схватил руку Максимилиана и спас его от нового преступления: Эверард получил только легкую рану. Через несколько минут граф опомнился и бросил дикий взор кругом себя; он был в той же комнате, но с ним остался один Конрад и более никого, только кровавое пятно, видневшееся на полу, напоминало страшную сцену.

— Где Эверард? — спросил Максимилиан дрожащим голосом.

— В другой комнате, успокойтесь, он ранен только в плечо, и то не опасно, — отвечал Конрад.

— А Роземонда?

— Она пришла в себя и теперь помогает Эверарду.

— Но кто вы? Ужели мой брат Конрад? Как вы попали сюда и что значит этот мундир французского офицера?

— Да, я был некогда Конрад фон Эппштейн, а теперь генерал французской армии. Я расскажу о себе после.

— Так это не мечта, не сон? Но она? она?

— О ком ты говоришь, Максимилиан?

— О ней; она стояла возле Эверарда и грозила мне.

— О ком ты говоришь? — повторил Конрад.

— О! Я узнал ее, — продолжал Максимилиан с каким-то ужасом, — какой суровый, неумолимый взгляд! Напрасно умолял ее Эверард; нет более пощады!

— Я не понимаю тебя, брат, — возразил Конрад. — Только что Эверард просил меня передать тебе, что он прощает тебя и будет молиться за тебя.

— К чему? — отвечал граф с глубоким унынием. — Она была здесь, повторяю тебе.

— Кто она?

— Альбина… Но пойдем отсюда, брат. Кровь требует мщения… Выйдем на свежий воздух, мне душно. Но быть может, мое дыхание так заразительно?.. На мне тяготеет проклятие…

— Не хочешь ли ты увидеть Эверарда, чтобы дать ему прощение за прощение?

— Нет, нет, я не хочу видеть никого; я не отец, я не человек, я не принадлежу уже земле, но обречен аду. Выйдем отсюда!

Максимилиан выбежал из дома Джонатана и неровными шагами пошел к замку; Конрад следовал за ним. Через несколько минут братья вошли в красную комнату, и Максимилиан запер за собою дверь.