Пламен, казалось, был того же мнения, что и она, о брачной церемонии. По крайней мере, целый год делал вид, что он того же мнения, и, продолжайся все в том же духе, они, вероятно, до сих пор были бы вместе. Однако это не продолжалось в том же духе.

– Что ты скажешь, если мы на днях распишемся?… – небрежно предложил он однажды в столовой, когда они кончали обедать или, вернее, принимались за третье – малеби с розовым сиропом в металлических мисочках, похожих на тазики для бритья, малеби, к которому они, во всяком случае Виолетта, так и не притронулись.

– Это что-то еще на десерт? – спросила она таким же небрежным тоном.

– Раз ты отказываешься от того, что тебе дали раньше.

– Верно: не берешь одно, бери другое, а не то останешься с носом.

Он ничего не прибавил, словно разговор шел о чем-то давно известном им обоим. И только когда они вышли на улицу, глянул на часы и сказал, почти как в тот раз, когда они познакомились:

– У меня есть еще полчаса. Успеем выпить кофе.

И как тогда, был прохладный осенний день – времена года совершили свой полный оборот, и ровно год прошел с начала их любви, и они медленно шли к кафе, нетерпеливо подгоняемые резким ветерком, кружившим сухие листья по тротуару, словно его сердила невозмутимость широкой спины человека, подгонять которого было пустой тратой времени.

В этот час в кафе не было никого, если не считать компании, загулявшей в неурочный час и расположившейся в углу, подальше от света и любопытных взоров.

– Распишемся, выполним эту формальность, – уточнил Пламен, когда они уселись за столик у окна. – А покончив с ней, мы должны будем как-то перестроить нашу жизнь.

Она не сочла нужным ответить. Какой смысл отвечать на банальности? Но именно банальность этого заявления показалась ей подозрительной. Пламен не бросал слов на ветер.

– В общем, нам с тобой надо поговорить о вопросах, которых мы не касались, но они непременно возникнут после того, как мы выполним эту формальность.

– Слушаю, мой повелитель.

Он хотел что-то добавить но удержался, потому что подошла официантка с кофе. Он подождал, пока она отойдет, отпил самую малость и заявил:

– Я имею в виду твою профессию. Думаю, тебе лучше всего ее поменять.

– Что? Не понимаю.

– Что ж тут непонятного?

– По-моему, не только я, а ты сам не понимаешь, что говоришь.

Он помолчал, отпил еще глоток и только тогда произнес:

– Учти, что я это не сейчас придумал. Я уже целый год думаю об этом.

– Целый год… чтобы решить вопрос о моей профессии?

– Я считал, что этот год был нужен прежде всего тебе.

– Зачем? Чтобы стать твоей рабыней, мой повелитель?

– Чтобы ты образумилась, – спокойно пояснил он.

Она уставилась в стоявшую перед ней нетронутую чашку, точно спрашивая себя, стоит ли продолжать разговор. Потом перевела взгляд на улицу за окном: скучный ряд обрезанных и уже почти облетевших деревьев, под ними ряд стоявших впритык машин, словно поставленных тут навеки, еще ближе, у самой витрины, – тротуар, по которому осенний ветер гнал сухие листья.

«Накиньте что-нибудь на плечи. Здесь прохладно».

На этот раз он этого не сказал. Считал, видно, что высказал все положенное ему и что теперь ее очередь.

– Тебе надо было начать с этого вопроса, а не с того, что нам надо расписаться, – сказала Виолетта бесцветным голосом.

– С этого… или с того, какая разница… их надо решать вместе.

– Если бы ты начал со второго вопроса, незачем было бы затевать разговор о первом. Мы поссорились бы из-за одного, вместо того чтобы расставаться из-за двух.

– А я совершенно не собираюсь с тобой расставаться.

Он сказал это с обычной своей сонной невозмутимостью, но без тени колебания.

– Ты уверен, что я уступлю?

– Я верю, что ты образумишься.

– Поскольку твой проект целиком и полностью в моих интересах.

– Именно. Я не утверждаю, что мне все равно, уйдешь ты из театра или нет… Но это важно прежде всего для тебя.

– Бездарная балерина… которая напрасно бьется головой о стену.

– Я не говорил, что ты бездарна. И не считаю так. Но насчет стены ты, вероятно, недалека от истины.

И вдруг этого молчальника, всегда такого скупого на слова, словно прорвало, и они полились из него рекой. При других обстоятельствах она оценила бы его разговорчивость как плюс в свою пользу: сонный, невозмутимый флегматик наконец проснулся, встревоженный тем, что может ее потерять. За ее неожиданно резкими и непривычно враждебными словами он почувствовал, что она отрывается, отдаляется от него, что все, казавшееся до сих пор надежным и определенным, вдруг рушится, валится с треском, обращается в пепел – их любовь, их брак, их общее будущее.