Посмотрев на Виолетту, она еще раз затянулась сигаретой и прибавила:

– Думаю, достаточно ясно. Наше дело умножить то, что нам дано.

– Но это зависит и от того, сколько нам дано.

Бывшая балерина развела в затруднении руками:

– Согласна. Но ничего не поделаешь, одним дано больше, другим – меньше. Так уж ведется, что бог одному даст, а другого обойдет. Почему, отчего – дело его. А наше дело использовать свои возможности, чтобы служить искусству, не слишком заботясь о медалях.

Она все время твердила об этих медалях. Верно, решила, что Виолетта ни о чем, кроме медалей, не мечтает, что она из тех, кого всю жизнь гложет честолюбие. А может, просто хотела ее вразумить. Увести из холодного мрака, от этой двери и бесконечного серого, осыпающегося из-под ног обрыва: осторожней, девочка, в жизни есть и что-то еще, кроме этой двери и обрыва.

И она как Пламен.

Виолетта попрощалась с ней у «Алого мака» и пошла домой. Но поскольку домой ей идти не хотелось, а для прогулок в городе было не так уж много мест, она повернула к городскому саду, который был в двух шагах отсюда. И раз уж она подумала о Пламене, то, конечно же, увидела, что он идет по тротуару ей навстречу.

Подойдя к нему ближе, она слегка кивнула и хотела пройти мимо, но он остановил ее:

– Здравствуй, Виолетта. Хочу поздравить тебя с новой ролью.

Он прекрасно знал, что это никакая не новая роль и что Виолетта просто заменяет Ольгу в одном-двух спектаклях, но, очевидно, стремился показать, что ценит ее успехи.

– Я очень рад. Ты заслужила эту роль.

Он не уточнил, чем она ее заслужила – талантом или трудом, но, по-видимому, имел в виду второе. Она пробормотала что-то в знак благодарности и уже готова была идти дальше, но его великодушный и фальшиво-юбилейный тон обозлил ее, и она услышала, как произносит:

– Зачем ты мне об этом говоришь?

– Понимаешь… – Он запнулся, подыскивая слова. – Расстались мы с тобой как-то нескладно… не как следует… не попрощавшись… И ты, может, считаешь, что я круглый дурак и такой тупой, что не способен тебя понять…

Он ее понимал, хотя, естественно, по-своему. Ему, наверное, так же, как и Мими, казалось, что она, одинокая и несчастная, карабкается по этому проклятому обрыву к недостижимому. Такая же безумная, как и великое множество других, карабкающихся к недостижимому.

– Я не говорила, что ты не понимаешь меня… – вяло сказала она. – Мы все в чем-то понимаем друг друга… и в чем-то не понимаем… такая уж у нас у всех судьба.

Они немного помолчали, и он произнес уже другим тоном:

– Я приду вечером… И буду болеть за тебя…

Она пошла к городскому саду. День был все такой же серый, но где-то высоко в облачном небе появилось светлое пятнышко. Это солнце пробивалось сквозь тучи. Такое унылое и немощное солнце. Как сочувствие Пламена.

В этот воскресный обеденный час и в эту хмурую погоду в городском саду не было ни души. Мокрая аллея терялась в густоте черных деревьев. Серое и черное. Не говоря уж о сырости и холоде.

«Накиньте что-нибудь на плечи. Здесь прохладно».

Она брела по аллее, стараясь не думать о Пламене и вернуться к мыслям о спектакле. Вот уже два дня, как она жила своей ролью, насколько можно жить ролью, когда все вокруг словно сговорились тебя от нее отвлекать. Она должна преобразиться в коварную искусительницу. Она и коварство… Она и искушение… И чем больше она вживалась в эту роль, тем отчетливее сознавала, что приспосабливает ее к себе, вместо того чтобы войти в нее. Черный лебедь превращался из символа зла в символ несчастья… Черный лебедь… эта роль самая трудная на сцене, потому что она самая трудная в жизни.

Черный лебедь… Родиться на этот свет только для того, чтобы стать отражением звезды второй величины, которая будет затмевать тебя, пока ты не угаснешь.

Но вот приходит время и Черного лебедя, хотя всего на одно па-де-де в третьем действии. И он раскроется и предстанет во всей своей красоте, и Белый лебедь побледнеет перед ним и превратится в бледного лебедя…

«Не делай ничего, только чтобы утереть кому-то нос, – вспомнила она. – Делай это, потому что это хорошо».

Увлеченная своими мыслями, она невольно ускорила шаг. Куда ты спешишь?

Могла бы и не торопиться, ведь тебе все равно некуда идти. Она хотела сесть на скамейку, но скамейка еще не высохла после вчерашнего дождя. Здесь, в гуще деревьев, было почти темно, лишь одинокий косой луч проникал между ветвей, словно не для того, чтобы осветить сад, а чтобы показать, как он мрачен.

Солнце выглядывало из-за туч. Она сделала еще несколько шагов и вышла на площадку с качелями и каруселями. Отыскала одну уже сухую скамейку и присела.

Посреди безлюдного песчаного пятачка качались на качелях два мальчугана, счастливые тем, что площадка целиком в их распоряжении. Мальчик поменьше был в сером не по росту длинном пальто, тот, что постарше, – в одном свитере. Шея его, однако, была обмотана лиловым шарфом, а на голове по самые брови была надвинута лиловая вязаная шапочка с дырочкой на макушке. Большой мальчик высоко-высоко взлетал на качелях. Маленький, угрожающе шмыгая носом, изо всех сил старался раскачаться.