Теперь они твои. Ничто вас не разлучит. И они до краев наполнены моей кровью, древней, могущественной, чтобы стать твоими достойными спутниками, а не бледной тенью твоей души, как Луи.

Вас не разделит барьер создателя и порожденного им вампира, и ты сможешь узнавать тайны их сердец, как они смогут узнавать твои тайны.

Мне хотелось в это поверить.

Мне так сильно хотелось в это поверить, что я поднялся и ушел от него, ласково улыбнувшись моему Бенджамину и украдкой поцеловав Сибил, проходя мимо; я удалился в сад и встал в одиночестве между парой массивных дубов.

Их мощные корни поднимались из земли, образуя холмики из твердого, покрытого волдырями дерева. Я устроился в этом каменистом месте и положил голову на ствол ближнего из двух деревьев.

Его ветви опустились и укрыли меня, как вуаль, сделав то, чего не смогли сделать волосы. Стоя в тени, я чувствовал себя защищенным, чувствовал, что нахожусь в безопасности. Сердце мое успокоилось, но оно было разбито, и мой рассудок пошатнулся, и мне достаточно было заглянуть в открытую дверь, в блистательный яркий свет, на моих двух белых вампирских ангелочков, чтобы опять заплакать.

Мариус долго стоял в далеком дверном проеме. Он на меня не смотрел. Я взглянул на Пандору и увидел, что она свернулась в другом большом бархатном кресле, словно старалась защититься от какой-то ужасной муки – возможно, всего лишь от нашей ссоры.

Наконец Мариус отважился подойти ко мне – думаю, на это ему потребовалось немалое усилие воли. У него на лице внезапно появилось несколько сердитое и даже гордое выражение. Мне было наплевать.

Он встал передо мной, но ничего не говорил и, казалось, собрался стойко выслушать все, что скажу я.

– Почему ты не дал им прожить свои жизни? – спросил я. – Не кто-нибудь, а ты – что бы ты ни чувствовал по отношению ко мне с моим недомыслием! Почему ты не дал им пользоваться тем, что подарила им природа? Зачем ты вмешался?

Он не ответил, но я и не дал ему такой возможности. Смягчив свой тон, чтобы не беспокоить их, я продолжил.

– В самые темные времена, – сказал я, – меня всегда поддерживали только твои слова. Нет, я не говорю о тех веках, когда я был пленником искаженных вероучений и мрачных заблуждений. Я говорю о том, что было намного позже, после того как я, подстрекаемый Лестатом, вышел из подземелья, когда я прочел, что написал о тебе Лестат, а потом выслушал твои объяснения. Это ты, Мастер, заставил меня увидеть все, что я мог, в чудесном ярком мире, разворачивающемся вокруг меня так, как я и не представлял себе в той стране или в те времена, в которые родился.

Я не мог сдерживаться. Я остановился передохнуть и послушать ее музыку, и, осознав, как она прекрасна, жалобна, выразительна и по-новому загадочна, я чуть не заплакал. Но я не мог себе это позволить. Я думал, что мне необходимо сказать намного больше.

– Мастер, это ты сказал, что мы движемся вперед в том мире, где отмирают старые религии, суеверные и жестокие. Это ты сказал, что мы живем в эпоху, когда злу больше не отводится необходимого места. Вспомни, Мастер, ты же сказал Лестату, что никакое вероучение или кодекс не могут оправдать наше существование, ибо людям теперь известно, что такое настоящее зло. Это голод, нужда, невежество, война, холод. Ты сам так сказал, Мастер, сказал намного элегантнее и полнее, чем я способен выразить, но именно на этих грандиозных рациональных основаниях ты спорил с самой ужасной из нас, ради святости и драгоценной красоты этого естественного мира, мира людей. Это ты отстаивал человеческую душу, утверждая, что она растет как в плане глубины, так и в плане чувства, что люди живут теперь не ради блеска войны, что они познали прекрасные вещи, ранее доступные лишь богачам, а теперь принадлежат всем. Ты сам говорил, что после темных веков кровавых религий появился новый свет, свет разума, этики и неподдельного сострадания, и он не только освещает, но и согревает.

– Прекрати, Арман, замолчи, – сказал он. Он говорил мягко, но строго. – Я помню эти слова. Я помню каждое из них. Но я больше в это не верю.

Я был потрясен. Я был потрясен монументальной простотой этого отречения. Оно простиралось за пределы моего воображения, но я достаточно хорошо его знал, чтобы понимать: каждое слово он говорит всерьез. Он спокойно посмотрел на меня.

– Да, когда-то я в это верил. Но понимаешь, эта вера основывалась не на логике и наблюдениях за человечеством, в чем я себя убедил. Я заблуждался, и когда я в конце концов это осознал, когда я увидел, что' это на самом деле – слепой, отчаянный, нелогичный предрассудок, – моя вера внезапно рухнула и разбилась вдребезги.

Арман, я говорил так, потому что считал, что говорю правду. Это было своего рода кредо, кредо разума, кредо эстетики, кредо логики, кредо искушенного римского сенатора, закрывающего глаза на тошнотворную реальность окружающего мира, потому что если бы он признался себе в том, что открывается ему в низости его братьев и сестер, то сошел бы с ума.

Он перевел дух и продолжал, повернувшись спиной к яркой комнате, загораживая юных вампиров от своих обжигающих слов, а я, безусловно, только этого и хотел.

– Я знаю историю, я читал ее, как другие читают Библию, я не мог успокоиться, пока не вытащу на свет все, что когда-либо было написано, все, что можно познать, пока не расшифрую кодексы всех культур, оставивших мне полные ложных надежд свидетельства, которые я смогу высмотреть в камне, в земле, в папирусе или в глине.

Но в своем оптимизме я заблуждался, я был невежествен, невежествен, как и все, кого я обвинял в этом; я отказывался окунуться в окружавшие меня кошмары, достигшие в этот век, в этот век разума, своего апогея.