Именно Луи объяснил те чувства, которые переполняли меня сейчас, когда я обдумывал сказанное.

– Я до сих пор не понимал, как сильно ты любишь эту женщину, – произнес он. – Я до сих пор не понимал, какие мы с тобой разные.

– Ты прав, я люблю ее и, возможно, сам не сознавал, как сильно, пока не рассказал тебе всю историю. Я заставил себя это понять. Я заставил себя все вспомнить. Я заставил себя заново пережить наш с ней союз. Но что ты имеешь в виду, говоря, что мы не похожи? Объясни.

– Ты мудр, – сказал он, – такой мудростью обладают только старые люди. Ты познал старость, что не довелось ни одному из нас. Даже Великая Мать Маарет не знала старческой немощи, прежде чем много веков тому назад ее сделали вампиром. Лестату старость тоже неведома, несмотря на все его увечья. Что уж говорить обо мне. Я слишком долго живу молодым.

– Не осуждай себя за это. Неужели ты считаешь, что предназначение людей – познать горечь и одиночество, какие я испытал в последние годы своей смертной жизни? Не думаю. Как все существа, мы созданы для того, чтобы жить до расцвета. Все остальное – духовная и физическая катастрофа. В этом я уверен.

– Не могу с тобой согласиться, – скромно возразил Луи. – Назови мне хоть одно племя на земле, где не было бы старейшин. А сколько произведений искусства и открытий созданы стариками! Рассуждая так, ты похож на Лестата, разглагольствующего о своем Саде Зла. Мир никогда не казался мне безнадежно жестоким.

Я улыбнулся.

– Ты веришь очень многим вещам и в то же время из-за своей вечной меланхолии отрицаешь ценность всего, что узнал. Стоит только слегка надавить на тебя, чтобы это понять.

Луи кивнул.

– Я во многом не могу разобраться, Дэвид.

– Может быть, нам и не следует в этом разбираться, и не важно, старики мы или молодые.

– Наверное, – согласился он. – Но сейчас очень важно, чтобы мы оба дали торжественную клятву. Мы не нанесем вреда этой уникальной жизнелюбивой женщине. Ее способности не ослепят нас. Мы удовлетворим ее любознательность, будем к ней справедливы, станем ее защищать, но никогда не причиним ей даже малейшее зло.

Я кивнул, мгновенно уловив, что он имеет в виду.

– Как бы мне хотелось сказать, – прошептал он, – что мы отказываемся от нашей просьбы. Как бы мне хотелось обойтись без колдовства Меррик. Как бы мне хотелось покинуть этот мир, не увидев призрака Клодии.

– Прошу тебя, не говори ни о каком прощании с миром. Я не могу это слышать, – взмолился я.

– Но я должен об этом говорить, потому что только об этом и думаю.

– Тогда думай о тех словах, что я сказал призраку в пещере. Жизнь принадлежит живым. То есть тебе.

– Но какой ценой, – вздохнул он.

– Луи, мы оба отчаянно стремимся жить, – принялся увещевать я. – Мы обращаемся к магии Меррик, чтобы найти утешение. Мы мечтаем о том, чтобы самим взглянуть на мир сквозь маску, – разве не так? Мы хотим увидеть нечто, что придаст цельность всему.

– Я не так решительно настроен, как ты, Дэвид, – признался Луи. Лицо его потемнело от беспокойства, в уголках глаз и рта проступили морщины, невидимые, когда он был спокоен. – Я сам не знаю, чего хочу. Но я хочу видеть призраков так, как видите их вы с Меррик. Хочу слышать звуки клавесина, которые слышат в этом доме другие. Хочу разговаривать с призраком, равным по силе Медовой Капле на Солнце. Это для меня очень важно.

– Луи, что может возродить в тебе желание жить? – спросил я. – Что может заставить тебя понять, что мы избранные свидетели того, что предлагает мир?

Он рассмеялся – коротко и негромко, но в то же время высокомерно.

– Чистая совесть, Дэвид, – ответил он. – Что же еще?

– Тогда возьми мою кровь, – предложил я. – Возьми кровь Лестата, которую он не раз тебе предлагал. Возьми кровь, от которой ты до сих пор отказывался, и обрети силы, которые уберут смерть с твоего пути и позволят жить, только изредка насыщаясь несколькими глотками.

Меня самого слегка удивила горячность, с какой я предлагал Луи принять могущественную кровь, потому что до этого разговора, до нынешней длинной ночи воспоминаний я считал его решение отказаться от всесильной крови очень мудрым.

Как я уже упоминал в своем повествовании, Луи был настолько слаб, что солнце могло с легкостью его уничтожить, и это обстоятельство служило ему огромным утешением, которое ни я, ни Лестат не могли с ним разделить.

Луи внимательно и заинтересованно вглядывался в меня, и в его глазах я не прочел ни малейшего осуждения.