– Они ведут к старым захоронениям, туда тебе ходить не придется, – сказал отец, – но теперь ты должен знать об этом месте. И помнить о нем.

Когда мы снова поднялись в церковь, он опустил крышку люка, уложил на место кольцо и фрагменты мраморного орнамента. От входа в тайник не осталось и следа.

Фра Диамонте сделал вид, что ничего не видел. Мать заснула, дети тоже спали.

Мы же заснули в церкви только перед самым рассветом.

На восходе, когда в крепости закричали петухи, отец вышел во внутренний двор, потянулся, взглянул на небо и пожал плечами.

К нему подбежали двое моих дядьев, требуя немедленно объяснить, как осмелился этот неизвестно откуда взявшийся сеньор угрожать нам осадой и когда отец предполагает начать сражение.

– Нет-нет, вы все неправильно поняли, – ответил отец. – Мы и не собираемся объявлять войну. Ступайте в свои спальни…

Не успел он закончить фразу, как всех нас заставил обернуться душераздирающий крик. В распахнутые настежь ворота вбежала одна из хорошо знакомых нам деревенских девушек, в истерике повторяя одно и то же:

– Он исчез, малютка исчез, они схватили его!

Остаток дня прошел в неустанных поисках пропавшего ребенка. Безрезультатно. А вскоре оказалось, что бесследно исчез еще один малыш. Он был слабоумным и с трудом передвигался, но его все любили, так как он не причинял никому ни малейшего вреда. К всеобщему стыду, никто не мог даже более или менее точно сказать, как давно пропал этот безобидный деревенский дурачок.

С наступлением сумерек я уже думал, что сойду с ума, если немедленно не поговорю с отцом наедине, если не смогу пробиться к нему через запертые наглухо двери комнаты, где он вел словесные баталии с моими дядьями и священниками. В конце концов я заколотил в дверь так громко и стал пинать ее в таком исступлении, что он разрешил мне войти.

Встреча как раз подходила к концу, и, когда отец притянул меня к себе и обнял, в его глазах сверкало пламя неистового гнева.

– Нет, ты понимаешь, что они со мной сотворили? Они сами взяли ту самую дань, которую требовали от меня. Они отняли их у меня! Я отказался подчиниться, и они сами забрали то, что хотели!

– Но какая дань? Ты имеешь в виду детей? Глаза отца налились кровью. Он потер заросший за ночь подбородок и с такой силой стукнул кулаком по столу, что все предметы с него разлетелись по комнате.

– Что они о себе возомнили, чтобы врываться ко мне ночью и требовать, чтобы я передал им все права на этих никому не нужных, несчастных детей?

– Отец, я не понимаю, в чем дело. Прошу, объясни же мне наконец!

– Витторио, завтра с первыми же лучами солнца ты должен отправиться во Флоренцию с письмами, которые я подготовлю сегодня. Для этой борьбы мне понадобятся не только сельские священники. А теперь иди и готовься к путешествию.

Внезапно он посмотрел вверх и словно прислушался к чему-то, затем огляделся вокруг. Я видел, как за окнами меркнет свет, а сами мы постепенно превращаемся в не более чем туманные силуэты. Я поднял сброшенный отцом на пол канделябр.

Вынимая из канделябра одну из свечей и зажигая ее от факела у дверей, я не переставал наблюдать за отцом со стороны, равно как и пока нес свечу обратно, а затем зажигал от нее все остальные потухшие свечи.

Какое-то время он прислушивался, молчаливый и встревоженный, а затем, не издав ни малейшего звука, поднялся с места и оперся кулаками о стол. Похоже, он даже не обратил внимания на горевшие свечи, ярко озарявшие его потрясенное, измученное лицо.

– Что ты слышишь, мой господин? – спросил я, бессознательно употребив формальное обращение.

– Страшные бедствия… – прошептал он. – Пагубные невзгоды, которые лишь Бог смог вынести из-за наших грехов. Тебе следует хорошо вооружиться. Приведи в церковь свою мать, брата и сестру. И поспеши. Солдатам приказания уже отданы.

– Может быть, следует принести немного еды, хотя бы пива и хлеба? – спросил я.

Он кивнул, хотя вряд ли это его беспокоило.

Меньше чем через час мы собрались в церкви, вся семья полностью, включая пятерых дядьев и четырех теток, а еще с нами были теперь две няньки и Фра Диамонте.

Вперед, как для мессы, вынесли маленький алтарь с тончайшей, украшенной вышивкой напрестольной пеленой и массивными золотыми канделябрами с зажженными свечами. Распятие Господа нашего Христа засияло на свету – древний, выцветший и истончившийся со временем резной образ, который висел на стене со времен святого Франциска, после того как, по преданию, два столетия тому назад великий святой останавливался в нашем замке.

То был обнаженный Христос, каким его часто изображали в старину, и фигура истерзанного мученика не имела ничего общего с крепкой, исполненной чувственности плотью, какую изображают на современных распятиях. Наша реликвия поразительно не соответствовала веренице выстроенных как на парад святых в сверкающем алом и золотом убранстве – творениям приглашенных отцом флорентийских живописцев.