Фасада как такового у дома не было. Не считать же фасадом ажурный чугунный козырек над единственным подъездом да полукруглое окно над ним. Зато внутри, на первом этаже, имелось некое подобие вестибюля, который был отделан пожелтевшим от времени мрамором. Наверное, это единственное, что осталось неизменным с 1865 года. Остальные внутренности перестраивались сообразно вкусам, пристрастиям и надобностям времени и хозяев. Теперь вверх от вестибюля уходил один широкий пролет мраморной же лестницы со стертыми ступенями, а дальше она сужалась до ширины двустворчатого советского гардероба и делила дом на две части. Слева были трехкомнатные, справа - двухкомнатные квартиры.

Если бы не жучок, истончивший древесину переборок, не постоянные поборы работников коммунальных служб, если бы не простая как плесень, назойливость работников "починяем, что течет", этому Строению еще стоять и стоять. Быть может, эти стены слышали первые признания влюбленных, условия состоявшихся поединков, возгласы кредиторов и обманутых вкладчиков, и с 1865 года прошли суровую школу выживания разных Градоначальников, но все-таки уцелели, значит. Дому этому стоять, воспитывать и содержать своих жильцов, как тому написано от Рода и Племени.

Прямо в вестибюль выходили двери двух квартир.

Трехкомнатную под No 1 занимал Семен Семенович Краузе. Кто считал, что он немец-прибалт, кто относил к избранному народу, в зависимости от линии партии или собственного настроения. Краузе был геологом. Теперь это мало кто помнит, но в его биографии много такого, чему можно было бы и позавидовать, и наоборот. Например, можно было позавидовать тому, что он когда-то работал вместе с академиком Ферсманом и, говорят, был близок к какому-то открытию. Но случилась размолвка с учителем, и то ли в результате, то ли вопреки ей Семен Семенович сел, и сел надолго. По иронии судьбы он отбывал срок в тех местах, где еще недавно бродил с молотком и делал свои открытия. У него было три жены, три женщины необычайной красоты, о чем и теперь свидетельствуют бережно сохраненные на стенах фотографии. Все три от него ушли. Но, несмотря ни на что, со всеми тремя Краузе поддерживал теплые, дружеские отношения. Что касается первых двух, о них жильцы уже подзабыли, а вот третью еще помнят. Некоторое время она ходила к бывшему геологу и иногда приносила ему в судке поесть жидкого и горячего. Теперешним поколениям это, конечно, малопонятно, но факт остается фактом - носила. После отсидки и реабилитации он еще пару сезонов походил в поле, но потом прочно осел дома. Места в квартире было много, так как всю семью безжалостно выбило время, два брата погибли на фронте, а вот его лично не взял даже лагерь. Теперь он стар, но еще бодр, все свободное время отдавал истории и начал писать нечто подобное доморощенному исследованию о жизни обидевших его коммунистов периода 1903- 1908 годов, а именно о Большевистском центре (БЦ). Была такая организация. На этой почве Краузе неоднократно вступал в споры с Дмитрием Дмитриевичем Воронцовым, который относил себя к настоящим рядовым коммунистам, на которых все свалили.

Дмитрий Дмитриевич Воронцов, похоронивший накануне жену, проживал как раз напротив Краузе и занимал двухкомнатную. Как оппонент Краузе - Дым Дымыч был никудышный. В споре горячился, лез в бутылку, скакал мыслью по запутанным извилинам своего мозга, и порой "истинного" коммуниста было трудно понять, ибо он мог начать одним постулатом, а в конце его же и раздолбать вдребезги. Окружающие прощали ему недостаток за искренность чувств и сохранившийся с комсомольских времен азарт. Краузе же постоянно смущал бывшего хозяйственника средней руки сакраментальным вопросом: ты за кого? Дым Дымыч сегодня был за Зюганова, но после очередного телезаявления бородавчатого лидера менял ориентацию и становился в ряды анпиловцев. Одно в его политических пристрастиях оставалось неизменным: Дым Дымыч на дух не переносил Сажи Умалатову. То ли фамилия ему не нравилась, то ли имя, но Краузе подозревал, что пол. Однако вот ведь Коллонтай Воронцов уважал, а на все рассказы о ее бурной порнобиографии угрюмел и резал одинаково сурово: измышления.

В доме были две коммуналки. Вера Дмитриевна волею судеб и ЖЭКа соединила свой быт с Земфирой, а Софочке достался Леша Загубленный. Софочка здесь жила всегда, еще с мамой и бабушкой. Они занимали одну большую комнату. Загубленный (какая интересная фамилия) проживал в двух, но небольших, и тоже некогда с родителями. В отличие от первой коммуналки, здесь не возникало никаких трений. Леша пил по-черному. В минуты просветления, а они иной раз длились месяц и более, нельзя было найти более доброго и тихого соседа. Загубленный когда-то работал в автосервисе. Слесарь - золотые руки. Но был изгнан за запойное пьянство и теперь перебивался случайными заказами по старой памяти. В такие дни или недели не брал в рот спиртного, ходил чистый, выбритый и благоухающий "Шипром". Из всех одеколонов Леха выбрал его один раз - и на всю жизнь.

Софочка никогда не была замужем, безумно любила чужих детей, в частности ватсоновских, живших с родителями-медиками на третьем этаже, и давно поставила крест на личной жизни. Когда-то хотела взять на воспитание детдомовского, но не дали - немужняя. В доме ходила тише воды, ниже травы, готовая услужить всякому, кто попросит, а то и без просьбы, по наитию. У нее с детства проклюнулся талант помогать. Она и помогала. Лешу сильно жалела, но планов относительно слесаря не строила, смутно подозревая, что такие, как она, таким, как он, не подходят. В душе считала Лешу настоящим мужиком, у которого не все сложилось правильно.

В другой же коммуналке жили антагонисты. Во-первых, Вера Дмитриевна ушла на пенсию заслуженным учителем России и по своему статусу справедливо считалась настоящей москвичкой, а Земфира приехала из глухой провинции, во-вторых, Веру Дмитриевну никогда бы не смогли обмануть ссылки Земфиры на мифическую ночную работу в престижной фирме. Бывшую учительницу покинули три мужа. Все с разными словесно, но одинаковыми по сути формулировками. Первый сказал, что она черствый, бездушный человек без полета фантазии, второй заявил, что не терпит вещизма, а третий просто обозвал грымзой. Но Вера Дмитриевна не горевала ни на людях, ни в душе. Она считала себя человеком особенным, когда-то училась фортепьянам, но сейчас едва ли могла бы сыграть больше двух-трех тактов классики, хотя, если в гостях попадался инструмент, подходила, трогала жалобно отзывающиеся клавиши и грустно говорила, что если бы не судьба, то, возможно... Детей она не любила. Не выносила на дух. Но, обладая сильным и цепким характером и понимая, что не в силах переиначить жизнь, отдалась административно-педагогической работе с упорством и трудолюбием муравья. Дети отвечали взаимностью, то есть терпеть не могли и боялись. Вера Дмитриевна обладала в полном объеме знаниями школьной программы и была в состоянии выговорить свой предмет, как выговаривают таблицу умножения, прямо со сна.

Сева, сорокалетний лысеющий программист, воспитывался Галиной Анатольевной без отца с раннего детства и потому впитал, как губка, все плюсы и минусы подобного подхода к взращиванию характера, был мягок, мешковат, нерешителен и совершенно лишен амбиций. Он до сих пор ходил простым программистом, хотя мозги варили получше, чем у начальника отдела. Галина Анатольевна слишком поздно заметила отсутствие здорового чувства собственного достоинства, низкую самооценку и излишнюю мягкость. Инфантилизм Севы сказался прежде всего на отношениях с женщинами. Собственно, никаких отношений у него и не было, за исключением одного случая еще в студенчестве. Он тогда впервые не ночевал дома в Новый год. Однокурсники подпоили Севку и подложили к монголке с параллельного (им, монголам, все равно не убудет, а мальчику приятно), но мальчик утром ничего не помнил. Теперь Севе безумно нравилась татарка Земфира, но он не мог себе позволить даже рта открыть в присутствии матери, памятуя, как ту увезли на "скорой" под утро новогодней ночи.