Приятные грезы, чего и говорить, да только сбылось это дело. Москвич, преподаватель математики, кандидат физико-математических наук Михаил Алексеевич Игнатьев оказался на далекой таежной речке один.

Вообще-то они должны были сплавляться со знакомым охотоведом, но за те два дня, что Михаил добирался из Москвы в Хабаровск, а потом в Охотск, охотовед умудрился сломать руку. Он, правда, мужик был лихой, готов был и так плыть, но куда уж тут — правая рука в гипсе и висит на подвязке, да и жена его не просто так на аэродром пришла. Стояла рядом и внимательно, недобро смотрела на Игнатьева. Борт, однако, был левый, попутный, летчики торопили, и Игнатьев, неловко пожав забинтованную руку растерянного охотоведа, нагнувшись под набирающими ход винтами, пошел в вертолет.

До верховий Кетанды было полтора часа лету. Игнатьев сидел, зажав уши от шума и уперевшись взглядом в тяжелые белые мешки под ногами. Он пытался сосредоточиться, пытался предусмотреть что-то, пока было время, но голова работала плохо, и на душе было смутно. Он представлял, как летчики, высадив его, поднимаются в небо и уходят, а он остается. И на сотни верст вокруг никого. Делалось жутковато, и он ясно понимал, что ему вообще не надо плыть, а надо встать, заглянуть в кабину и сказать, чтобы его не высаживали, что он решил вернуться. И чем яснее он это понимал, тем сильнее стискивал зубы и чувствовал, что просто не может лететь обратно. Даже перед летчиками было бы неудобно.

Он глянул в иллюминатор. Вертолет шел невысоко, под сплошными тяжелыми облаками, и внизу все хорошо было видно. Под ними пасмурно серели безлесые сопки, со стороны моря заросшие зеленым стлаником, а вдали, куда они летели, — высоко поднимались снежные горы.

Вертолет, преодолев очередной перевал, спустился в долину Кетанды и теперь, обрезая ее петли и гремя железным нутром, тянул в верховья. Игнатьев решил далеко не забираться, а взять километров сто пятьдесят. «Если что, спущусь дней за пять к морю, там рыбаки должны быть», — так он подумал и, как будто слегка успокоившись, сунулся в кабину.

Минут через десять вертолетчики подсели на галечный остров, помогли выгрузить вещи и, подняв в воздух тучу песка и сухих опавших листьев, ушли.

Игнатьев проводил глазами быстро удаляющуюся оранжевую стрекозу, отряхнулся, сел на рюкзак и достал сигареты. Было холодно, пасмурно и тихо. Лес, высокие сопки вокруг, облетевшие, голые кусты ивняка по берегу — все будто замерло. Речка осторожно шумела. Она тоже как будто не понимала, чего это он приперся сюда под самую зиму? «Да так уж вышло, — рассеянно думал Игнатьев, — так вышло». Он и сам еще не понимал, рад ли он, что оказался здесь один, или… да, нет, рад, конечно. Он докурил, хлопнул себя по коленкам и взялся распаковывать лодку.

Михаил, а среди друзей за покладистость и мягкость характера просто Мишка, был в толстом свитере, хорошей непромокаемой куртке болотного цвета, таких же брюках и высоких сапогах. Крепкий, выше среднего роста с довольно правильными чертами лица и внимательными, спокойными глазами. И эти глаза, и чистые, без мозолей руки, и особенно очки в тонкой золотой оправе точно определяли, что этот человек большую часть жизни проводит с книжками, а не у костра. Какой-нибудь местный вполне резонно мог усмехнуться, что этот, мол, человек здесь случайный.

Но это было не так. Или не совсем так. Его любовь к тайге, где он с друзьями каждый год проводил отпуск, была настоящей и давней, еще с университетских времен. Он не был заядлым рыбаком или охотником, — в их компании были люди поглавнее в этих вопросах и выглядели, кстати, куда более бывалыми, — но сам тоже многое умел и, так же как и его друзья, втихаря считал себя опытным таежником.

На самом же деле никто из них не был таковым, потому что настоящий таежник тот, кто умеет жить в тайге один.

Он накачал лодку и погрузил вещи. Подумал, поморщился чему-то, но все же зарядил карабин, который охотовед почти насильно сунул ему в последний момент, аккуратно пристроил его на нос и оттолкнулся от берега.

Здесь, в горах, Кетанда была быстрая и неширокая, метров пятьдесят всего. Осень стояла сухая, и воды вообще было мало — обнажились серые галечные острова, большие косы. Туго накачанная лодка то и дело протяжно чиркала днищем по разноцветной гальке. Мишка подрабатывал веслом с одной стороны, и получалось неплохо — лодка слушалась. Вскоре воды должно было прибавиться, ниже в Кетанду впадала небольшая таежная речка — Мишка видел ее с вертолета. «Там и заночую, — подумал, — торопиться некуда. Костерок запалю, палаточку поставлю». Ему всегда нравилась тихая пасмурная погода.

На речке, однако, он не остановился. Место было неплохое, но уж больно мрачное. По обоим берегам притока вплотную подходила глухая тайга. Прямо вдоль воды шла хорошо набитая медвежья тропа. «А ты, брат, все-таки потрухиваешь один-то», — отметил он про себя и проплыл мимо. Это было новое для него чувство. И неприятное.

Он потихонечку спускался, присматривая место повеселее. Все было как обычно. Возле скал, отвесно уходящих в воду, — узко и глубоко, на перекатах разливалось. Когда становилось совсем мелко, Мишка слезал, и тянул лодку за веревку.